9 января ушел из жизни Сергей Даниэль, многолетний сотрудник факультета истории искусств (а затем и Школы искусств и культурного наследия) Европейского университета. Расскажем о нем словами Ильи Доронченкова, профессора Школы искусств, которые он опубликовал в своем телеграм-канале:
9 января умер Сергей Даниэль, искусствовед, человек глубокий и тонкий и, в пору, когда я его довольно близко знал, пронзительно печальный и все более одинокий, несмотря на запомнившееся многим жизнерадостное веселье.
В студенческие и аспирантские годы для меня это было имя легендарное. Но в какой-то момент — на рубеже 1980–90‑х — оно стало обретать плоть. Лекции и обсуждения, которые открывали не непреклонную, как шаги Командора, логику его книги «Картина классической эпохи» (1986), а быстрый разум и острый юмор — особенно непривычный для меня, выученика дневного отделения факультета теории и истории искусства Академии художеств, где все было ну очень сухо и серьезно (в Академии Сергей заканчивал заочное отделение, лишний раз подтверждая, что умному заочнику на дневном отделении нет равных; примеры могу привести еще, если что). Доводилось слышать его в компании Михаила Алленова, Ивана Чечота и Александра Степанова — молнии летали и искры сыпались (дело было в СПбГУ). Наконец, сам облик — смотришь и думаешь: «а Блок Александр Александрович не родня ли тебе?»
Искусствовед (сам я сторонюсь этого слова, хотя оно и записано в моем дипломе, предпочитаю именоваться «историком искусства») — Сергей был именно «ведающим». Он не про в правильном порядке расставленные картины, имена и даты — у него был дар ощущать, понимать и объяснять не то чтобы просто, но доходчиво, как «сделано» произведение и как в его строении прорастает смысл (и смыслом диктуется строение).
Пора сказать, что он был художником в самом техническом смысле: мыслил визуально и владел кистью — а видение практикующего живописца сочетал с дисциплиной формального анализа (и вот тут самое время очистить слово «формальный» от прилипших к нему советских смысловых «ракушек»), который оттачивался в «эрмитажной школе Длугача» (сообщество художников) и в Тарту у Лотмана. Наверное, он был единственным ученым такого калибра, у которого «тартуский» анализ, приложенный к изобразительному искусству, не превращался в схоластику.
Первая (и, наверное, самая важная) его книга «Картина классической эпохи», посвященная структурно-семантическим проблемам живописи XVII века, полна геометрическими схемами, призванными верифицировать словесную аналитику. В свое время это выглядело устрашающе и завораживающе (хотя приходилось потом слышать от музейщиков: «ну что же, говорю я ему... вот ты провел тут вертикали и диагонали, чтобы доказать то-то и то-то, но картина-то была надставлена и дописана уже после ее завершения автором...»).
Это было то, что по-английски называется rewarding reading — с текстом приходилось сражаться, но выходил ты из него обогащенный. Мне кажется, что свойственная книге «усложненность» была хорошим тоном в тартуских кругах в какие-то моменты, но отечественному искусствознанию, погрязшему в описательности и психологизме и, в лучшему случае, продолжающем питаться Вёльфлином или Вентури в 1970–80-е годы (ааа!), прививка такого дискурса была прямо прописана (не зашло). Предположу, что позже Сергей написал бы эту же книгу проще — не по мысли, но риторически, как в хорошем смысле проще была его следующая большая работа «Искусство видеть» (ее бы я посоветовал тем, кто хочет начать рассуждать и размышлять о художестве после прочтения «Введения в историческое изучение искусства» Виппера).
Сергей был счастлив в друзьях — дружил с удовольствием, щедро и весело. Себя к его друзьям я вряд ли отважусь причислить — никуда не деть разницу в возрасте, среде и обстоятельствах — но есть хорошее, хотя и подпорченное эпохой, слово «товарищ». Дружил едва ли не сильнее с художниками, чем с искусствоведами.
Прирожденный учитель (именно с учителем сейчас прощаются авторы прочитанных мною поминальных постов), он долгое время избегал официальных привязок — понадобились совокупные усилия Веры Ивановны Раздольской и Николая Николаевича Никулина, чтобы привести Сергея профессором на «западную» кафедру Академии художеств. Но и там, как и в Европейском университете, он ускользал от всего, что выходило за границы преподавания (и тут я могу только позавидовать тем, кто посещал его семинары в Эрмитаже и слушал лекции).
«Читать Пушкина и ловить рыбу», по его собственным словам, было его любимыми занятиями. При внутренней дисциплинированности (порядок на полках и письменном столе, «немецкая» — по предкам, методичность), он инстинктивно отстранялся от академических обязательств: несколько курсов, которые он должен был вести за границей, оканчивались досрочно. Виной были объективные причины, но задним числом кажется, что это были побеги, потому что Сергей мог нормально существовать только в привычной и комфортной среде, которая была дома, с женой Татьяной, друзьями и Петербургом.
Насколько любая институциональная дисциплина оказывалась насилием, настолько веселые странствия с друзьями-художниками по Америке вспоминались им как счастливые дни свободы: помню атмосферу его уморительных рассказов про похождения в Новом Свете. Свое «открытие Америки» он собирался (и очень хотел) написать. Бог весть, успел ли: надеюсь, что в его рукописях отыщется заокеанский анабасис. ...
Сообщество Европейского университета скорбит с родными и близкими Сергея Михайловича.