На РБК вышло объемное интервью с Михаилом Пиотровским, директором Государственного Эрмитажа, президентом Школы искусств и культурного наследия Европейского университета.
В фокусе беседы — вред массового туризма, культурный код, искусственный интеллект, план реставрации Эрмитажа, а также проекты и миссия Школы искусств.
Приводим отрывок из беседы:
— Кто и с какими целями приходит к вам учиться?
— Университет у нас небольшой, исследовательский, новаторский, пионерский и так далее. Основан он на аспирантуре и курсах дополнительного образования. Бакалавриат мы еще пока только собираемся делать. Поэтому приходят люди, у которых есть своя повестка.
У нас недавно было собрание блогеров; это люди, у которых есть своя аудитория. Вот и нам нужны люди, у которых есть своя аудитория, своя повестка. Один из лучших показателей результата — к нам приходит учиться очень много людей, которые работают уже в других музеях. Знаете, это еще надо как-то решиться учиться в Эрмитаже, выдавливая свою гордыню. Приходят люди, которые занимаются культурными программами в крупных корпорациях, и просят помочь одновременно в создании музейной деятельности.
Получается примерно то, что мы хотели. Мы — высокий класс повышения квалификации. И это отличает нас от других высших учебных заведений. Там другое образование, более массовое, там готовят с начала. А у нас совершенно штучная работа, и оказывается, что она востребована совершенно штучными людьми.
У нас в школе есть специальное отделение, связанное с искусственным интеллектом, есть прекрасная генетическая лаборатория, тоже очень важное новое направление, где очень важно следить за тем, как делается, и за результатом, и как его толковать. Потому что если генетику толковать по принципу «тот пришел, тот ушел, этот пришел, этот ушел, и вот смотрите, откуда все происходит», начинается расизм. Надо очень аккуратно делать так, чтобы научные выводы не становились примитивным политическим или политико-культурным орудием. И для этого очень важны исследовательские, не очень большие коллективы, как у нас. Где эксперимент важен сам по себе, а не потому что завтра его десять тысяч человек повторят.
Когда только возник Европейский университет и я начинал там преподавать, разговаривал с Людмилой Алексеевной Вербицкой. Она очень поддерживала Европейский университет. Я ее спрашивал: зачем вы поддерживаете конкурента? А она говорит: потому что это место, где очень можно тонко настраивать эксперименты. Где ты можешь сделать то, что в большом университете нельзя, потому что там массово, там люди по-другому настроены. Здесь это можно делать. Поэтому очень важно и для Петербургского университета, и для всех, что есть Европейский университет.
Это на самом деле очень важный элемент культурной роскоши, которую мы всегда должны иметь рядом с культурной массой.
— Многие приходят к вам получить культурный код, а не для того, чтобы потом работать в профессии?
— Есть большая проблема, кого должен учить университет. Я считаю, что он не должен тренировать на профессию. Профессия — это вещь средневековая, оттачивают ее на работе вместе с мастером — пришел, работай, делай так. И музейщик становится музейщиком только в музее. Реставратор становится реставратором, только когда он поработал рядом с другими реставраторами, а просто обучение еще ничего не дает. Но получить они должны широкое, разнообразное образование, возможности пойти и в ту, и в другую сторону.
Люди приходят, я думаю, и за тем, и за другим. У нас век циничный, поэтому приходят за тем, чтобы получить такое образование, которое даст возможность работать в самых разных культурных сферах.
Я востоковед, и студентам говорю, что это специальность, в которой можно работать абсолютно кем угодно — ученым, переводчиком, разведчиком, премьер-министром, руководителем крупной корпорации. Здесь примерно такая же и потребность, и возможность. Самое главное, человек должен знать много языков. Сейчас это, кажется, не надо. Нажал кнопку — тебе всё перевели. Если ты не знаешь много языков, то ты будешь привязан к этой кнопке, и всё.
Нужно знать много языков. Языки могут быть людские, могут быть языки разных технологий, для работы с большими цифрами, с малыми цифрами. К примеру, мы пишем программу развития музеев гуманитарным музейным языком. Программа, которая пишется министерством, написана управленческим языком. Все эти языки должен знать человек, который учится у нас в университете.
Уровень очень высокий, потому что мы выполняем великую задачу культурного импортозамещения.
— В названии школы есть и сохранение культурного наследия. Чему вы учите и как меняется эта задача?
— Очень важный вопрос, в какой степени нужно охранять памятники от туристов, чтобы не затоптали, но при этом могли прийти и восхититься. Это одна из практических задач, которые решают студенты нашей школы.
Сейчас школа сделала программу для Старой Ладоги, как ее развивать, чтобы люди больше воспринимали все те исторические смыслы, которые в ней есть. Я, правда, в самом начале вышел и сказал: пожалуйста, осторожнее, потому что это единственный большой памятник, который называется «сельское место, деревня». Очень хрупкий, надо не разрушить.
Кроме того, у Европейского университета здание новое, сейчас идет его реставрация. Идея такая, что это будет замечательное место, открытое городу, и все это должно вписаться в особняк XIX века. Вот так происходит практическое освоение профессии.
С другой стороны, в школе мы очень важные вопросы можем разрабатывать. Сейчас меняются законы об охране памятников, и строители пытаются отменить часть законов, которые действительно мешают строить. И по археологическим законам у нас буквально каждые три месяца происходят какие-то сдвижки. Мы выступаем много.
Есть еще большая теоретическая проблема: наследие или наследство? Наследство это принадлежит нам, и я им как хочу распоряжаюсь, либо это наследие — завещание, которое я должен выполнять. Это принципиальная мировая проблема. Мы сами довели разговорами музейными «это сокровище, то сокровище, и всё ценно» к тому, что все стали подсознательно всё оценивать через деньги. Принадлежит — значит, из этого можно делать деньги. И в результате идут мощные споры: отдайте мое наследие. Большой идет спор, за которым теряется иногда понимание того, что всякое культурное наследие суверенно и принадлежит кому-то, но одновременно практически всем. Как это осуществлять на практике, непонятно. Когда был глобализм, как бы получалось, но тогда был перегиб в одну сторону.
Главное — понимать, что на самом деле культурное наследие в качестве наследства никому на 100% не принадлежит…