Руководитель Лаборатории палеогеномики Европейского университета Артём Недолужко стал героем интервью спецпроекта «Биология в России: люди и открытия» на портале «Биомолекула».
Ученый рассказал, как работает палеогенетика, что можно выяснить по ДНК возрастом в тысячи и сотни тысяч лет и как устроена работа ученого в России сегодня. А еще — о научных экспедициях, случайных открытиях и о том, почему, рассуждая о будущем, важно оглядываться на прошлое.
Приводим отрывок из материала:
— Ана Ремиш (далее АР): У меня к тебе экзистенциальный вопрос: ты много работаешь в могильниках, с материалом умерших людей и вымершими видами. Это как-то повлияло на твое мировоззрение?
— Артём Недолужко (далее АН): Конечно. Я отношусь к останкам умерших людей как к людям. В работе с человеческими останками необходимо придерживаться всех необходимых этических норм. Надеюсь, они не держат на нас зла за то, что мы их изучаем.
АР: Спасибо! Давай перейдем к будущему. Вопрос, актуальный для молодых ученых: какой ты видишь палеогеномику в следующие 10–20 лет? Какими задачами она будет заниматься?
— АН: Мне кажется, что в вопросах будущего надо оглянуться и понять, что было в прошлом. Палеогеномика начиналась с каких-то отдельных кусочков информации, которые удавалось получить из большого массива данных. Это сейчас мы оперируем не единичными геномами, а десятками геномов одновременно. При этом последние научные работы в нашей области начали углубляться не только в исследование генетической информации конкретного образца, но и в изучение среды обитания видов.
Думаю, в будущем расширятся методы извлечения ДНК, и удастся осуществить то, что раньше казалось невозможным. Естественно, произойдет удешевление технологий. Накопление больших массивов данных палеогеномов позволит решать задачи эволюции целых экосистем, а не отдельных видов. В некотором смысле, речь будет идти не о возрождении каких-то конкретных животных, а о воссоздании виртуальных моделей экосистем прошлого со всеми взаимосвязями. Так что мы не обойдемся без помощи искусственного интеллекта.
В целом, исследования должны стать комплекснее и опираться не только на данные палеогеномики, но и дисциплин, связанных с климатическими изменениями, изучением флоры, фауны и так далее. Палеогенетика перестанет опираться на конкретных особей, а сведется к исследованию надвидовых элементов.
— АР: Мне импонирует, что речь идет не о каких-то конкретных точечных вещах (цвет глаз, родство, пол), а именно о воссоздании экосистемы. По-моему, это амбициозная и интересная задача.
— АН: Если говорить не про животных с растениями, а о древних людях, то все исторические процессы не могут быть рассмотрены с позиции одного или нескольких индивидов. Несмотря на это, палеогеномные исследования порой строятся на паре-тройке образцов, которые, конечно, иногда не отвечают за всех носителей данной археологической культуры. Мне кажется, накопление данных будет приводить к более значительным результатам благодаря использованию больших массивов информации, касающихся не только каких-то отдельных образцов. Если рассуждать о нашей цивилизации, нужно учитывать, что люди существуют не в вакууме — их сопровождают массы организмов (домашние и дикие животные, бактерии, вирусы, растения). Редко кто задумывается, что не только мы влияем на природу, но и она на нас.
— АР: Я бы, наверное, еще добавила, что микробиом домашних животных сильно повлиял не только на людей, но и на весь процесс эволюции. Тем не менее, вернемся к молодежи. Ты упоминал, что работаешь со студентами. Может чуть подробнее рассказать, из каких вузов они приходят, в чем у них хорошая база, а чему приходится доучивать? К примеру, есть школьник, который интересуется палеогеномикой: куда ему идти учиться? Где хорошая научная база?
— АН: Так как в нашей лаборатории сложился некий «четвертной союз» — Европейский университет, Эрмитаж, компании «Генотек» и «Гротекс», — мы используем общие ресурсы. У «Генотека» есть свои кафедры в разных вузах, в том числе в питерском ИТМО, откуда мы отбираем ребят, занимающихся биоинформатикой. С некоторых пор я дружу с биологическим факультетом НИУ ВШЭ, поэтому мы берем студентов и оттуда. Однако я часто повторяю, что профессия биоинформатика стала как профессия юриста в 1990-е годы, когда в какой-то момент их стало больше, чем нужно. При этом у нас существенный недостаток людей, которые работают в лаборатории, то есть руками. В данный момент мы решаем это при помощи привлечения более старших сотрудников типа меня (смеется).
— Оксана Горяйнова (далее ОГ): Получается, не хватает молекулярных биологов?
— АН: Да, их не хватает, и на это могут пожаловаться многие лаборатории. С другой стороны, нам не нужны супермощные молекулярные биологи, потому что чай из нашего лабораторного «самовара» не настолько забористый. Мы не редактируем геномы и не воссоздаем мамонтов — по крайней мере, пока. Даже для стеллеровой коровы в данный момент мы хотим сделать лишь более качественную сборку генома. Тем не менее, я бы с большим интересом рассматривал людей с неким опытом в молекулярной биологии и, что важно, с жаждой познания.
В самом начале интервью мы сравнивали Россию и зарубежье. В международной практике ты берешь в лабораторию аспиранта (PhD student), который начинает свой проект с выделения ДНК и приготовления ДНК-библиотек, затем — проводит их секвенирование, биоинформатический анализ и по результатам пишет три научных статьи. Дальше он, как говорится, отправляется «на свободу с чистой совестью» и степенью доктора философии (PhD).
В России так не работают. У этого есть свои плюсы и минусы. У нас есть ребята, работающие в лаборатории, и параллельно — мощные биоинформатики. Однако мало людей, которые могут и то, и другое. Наверное, это запрос на уникального сотрудника, но нашей лаборатории нужны именно такие, более универсальные, специалисты. Конечно, при этом важно поддерживать свой основной навык, не распыляясь на второстепенные (я это даже по своему опыту знаю — когда долго чем-то не занимаешься, это забывается).
Поэтому, помимо молекулярных биологов, хотелось бы видеть сотрудников общего профиля с чисто биоинформатическим бэкграундом, скажем, выпускников Физтеха. В итоге получается, что европейская система нацелена больше на стандартных ученых, которые вроде бы знают все, но копни поглубже — чего-то не умеют и не знают. А у нас, наоборот, встречаются «узкие» специалисты, «привязанные» к одному прибору или методу.
— ОГ: Последний на сегодня вопрос: что нужно сделать, чтобы молодой ученый в России мог нормально строить карьеру палеогенетика? Есть ли что-то, чего не хватает: оборудования, баз данных, коллабораций, денег?
— АН: Сложный вопрос... Опять же, если вспомнить Игоря Курчатова, о котором мы вспоминали сегодня, важно, чтобы горели глаза. Если человек хочет заниматься чем-то и чувствует, что у него это получается, ему надо работать. Все остальное придет: и деньги, и коллаборации, и оборудование, и контакты. Если молодого человека заранее пугают перспективы жить на одну стипендию, то, возможно, ему стоит подумать о другом предназначении. Более того, сейчас разработана масса систем поддержки молодых ученых, и активно работающий аспирант может зарабатывать даже больше, чем его руководитель. Короче говоря, если глаза горят, то к ним все приложится.
Научный руководитель ведь видит, что его «ребенок» хочет работать и познавать. Он будет его продвигать и задействовать в работе. У меня тоже были такие наставники, и я им очень благодарен. Они сделали мой путь более легким. Так что, мне кажется, проблема только в желании — все остальное приходит. Например, у ряда университетов есть мощные программы, которые помогают студентам ездить на конференции, в том числе зарубежные. Это прекрасный опыт: ребята видят, что происходит в мире, и что в российской науке в целом все не так уж и плохо. Наша группа тоже участвует в международных конференциях (в этом году мы были участниками конференций в Швеции, Сербии и Южной Корее) — это отличный опыт для молодых ученых, который показывает, что отечественная наука востребована.
— АР: Очень вдохновляюще! Тогда все-таки спрошу: в палеогеномику больше приходят мужчины или женщины?
— АН: Я предпочитаю женщин (смеется) — они вдумчивее и аккуратнее. На них почти всегда можно положиться.