ПСИХОЛОГИЯ СВОБОДЫ

 
27.09.2017
 
Университет
 
Леонид Гозман

 

Психология свободы – это не о том, что написано в Конституции и не о том, как оно выполняется. Это о том, как и почему мы пользуемся или не пользуемся теми возможностями для свободного выбора и самостоятельного принятия решений, которые предоставляет нам жизнь. Это о свободе и несвободе в истории человечества. Это о границах – это можно, а вот этого уже нельзя – которые нам задают и о том, как мы проверяем и раздвигаем эти границы. Это о свободе там, где ее, кажется, нет – в условиях диктатуры или лагеря. Это о свободе выбора себя – кем и каким я хочу быть? Это о том, обречены ли мы – каждый из нас и мы все, в целом – на движение по колее или мы можем сами выбирать себе свое будущее.

 

Известный либеральный политик Леонид Гозман прочитал лекцию о психологии свободы в Европейском университете на «Осеннем марафоне науке» 04.10.17. Среди затронутых им тем — расположенность к принятию самостоятельных решений, определение и изменение границ разрешенного, восприятие свободы при диктатуре и возможность формирования либерального самосознания в России.

Свобода действий не может быть абсолютной, существуют разумные ограничения. Мы терпим рамки металлодетекторов в аэропортах, платим налоги, при досмотре личных вещей не спешим вызвать прокурора. Свобода ограничена последствиями действий — нельзя поджечь дом или садиться за руль пьяным. При этом в каждой стране существуют анклавы с меньшим или большим количеством свободы. Армия или монастырь очевидным образом подразумевают меньший объем свободы, чем обыденная жизнь. Менее очевидная вещь — свобода как искусство пользоваться выбором. И совершать этот выбор бывает очень непросто.

Один из основных механизмов диктатуры — отсутствие необходимости выбора. Свободное поведение человека формируют два главных фактора — высокий интеллект и необходимость поиска новых ощущений, sensation seeking. Важно иметь какие-то внешние раздражители. Есть люди, которые сильнее перчат еду, склонны к авантюрам и приключениям. Подготовка к подобному восприятию действительности не прямая. Образ мира нельзя прописать в конституции, каждый человек формирует его самостоятельно, и мы не совсем понимаем, как это происходит. Кто-то видит свободу, а кто-то нет.

Политическая ситуация всегда подразумевает запреты. Позиция практически абсолютной свободы в этом контексте — статус диктатора. У каждого из диктаторов существует обоснование своих действий, желание избавиться от хаоса. Для этого требуется создать мир и его законы с нуля.

Свобода определяется установлением границ. Происходит это с помощью маркирования законами. Но абсолютно все в них прописано быть не может. В Америке существует христианская община с очень строгими предписаниями — ее члены не используют электричества, используют специальные коляски вместо машин, носят особенную одежду. При этом молодые девушки идут на службу в кроссовках и уже на пороге переодеваются в туфли. Границы даже закрепленных правил постоянно сдвигаются. Двадцать лет назад нельзя было выступать в университете без галстука, сегодня это можно делать в свитере.

Правила дорожного движения — хороший пример политического мышления. В Америке при лимите скорости 55 км/ч. можно было превышать до 64 км/ч., вас не останавливали. Это не записано в документах, это приходится проверять на собственном опыте. В одной из своих книг Фрейд приводит миф — отец держит детей под страхом кастрации. Они начинают бунтовать и когда понимают, что отец слаб, убивают его. На самом деле, его власть была иллюзией — он ослабел задолго до того, как его убили. Чемберлен и Даладье могли уничтожить Гитлера еще в 1938 году, но переоценили его мощь, попали под магию диктатуры. Во время первого съезда народных депутатов к Горбачеву обратилась ткачиха из Грозного Сажи Умалатова. Она заявила, что Горбачев плохо справляется со своими обязанностями и должен подать в отставку. Раньше за такое расстреливали. С момента смерти Сталина прошло всего 36 лет. Почему Анатолий Лукьянов предоставил ей слово? Он проверял границы. Умалатова спокойно заняла свое место и на следующий день вновь пришла на съезд.

Границы проверяют как сверху, так и снизу. На выставке РВИО в Манеже «Мифы о войне» мое имя [Леонид Гозман ] было указано на информационных стрелках на полу вместе с именами Гитлера и Геббельса. После официального обращения мне были принесены извинения, саму стрелку убрали.

Свобода не всегда является благом. После освобождения рабов в Америке произошел резкий рост алкоголизма и преступности. Для части освобожденных реформа 1861 года оказалась трагедией. Но стратегически рост свободы приводит к общественному росту. Ленин писал, что после Александра II Россия развивалась американскими темпами. При Александре III и Николае II строилось в три раза больше железных дорог, чем при Сталине.

Сейчас мир освобождается от диктата предопределенностей. Сословность перестала быть решающим фактором. Обладание физической силой стало менее важно, чем раньше. Я знаком с профессором Гарвардской школы бизнеса, который родился в пакистанской деревне. Он рассказывал, что люди там до сих пор живут в IX веке. Религия родителей играет куда меньшее значение. Мои знакомые из Германии — правоверные католики — отказываются крестить детей в младенчестве и надеются, что они примут это решение самостоятельно уже в зрелом возрасте. Раса уже не так важна как прежде — на своей первой инаугурации Обама заявил, что раньше в Америке его отца не пустили бы в ресторан. На вопрос половой принадлежности также прекращают обращать внимание. При избрании Саркози заявил, что половину его подчиненных будут составлять женщины. Макрон уже не делает подобных заявлений. Интересно, что самое инновационное место на Земле одновременно является самым свободным — это Кремниевая долина.

В ходе теста Куна, анкетируемого двадцать раз спрашивают «кто ты?». Сначала люди указывают принадлежность к большим группам, которые обычно не выбирают — пол, раса, часто это относится и к профессии. Но есть исключение — политический выбор. Политическая идентичность — это свобода. Я сам выбираю, кого мне поддерживать.

Часть групп имеют формальную субъектность — от имени всей нации говорит премьер-министр или президент. Но большая часть групп формальной субъектностью не обладает. Национализм в наше время перестает использовать расистские объяснения, он становится гражданским, определяется через эмоции. Русским принято любить березы, немцам — дуб. Когда Александр Руцкой начал заигрывать с национальной темой, он заявил, что не пьет виски и джин, из алкоголя предпочитает только водку. В состоянии отсутствия формальной субъектности, появляются люди, которые работают как КПП — они решают, прошел ты или нет, правильный ты или нет. Исламисты, подрывающие себя во время терактов, не сомневаются в правильности своих действий. В ходе полемики Проханов однажды сказал, что для русского человека государство важнее жизни. Он точно знает, что правильно для русского, а что нет. Так же, как до него все понимал про американцев сенатор Маккарти. Такие люди необычайно сужают пространство свободы, сами выступают в качестве диктаторов.

Групповые различия сильно ограничивают групповое разнообразие. У японцев низкий рост, у шведов — высокий. При этом существуют японцы выше среднестатистического шведа и шведы ниже среднестатистических японцев. В России есть два выдающихся режиссера — Никита Михалков и и Андрей Смирнов — кто из них более «правильный»? Сперанский и Победоносцев — кто из них «правильный» политик? Егор Лигачев и Александр Яковлев — оба русские коммунисты. Кто имеет право говорить от лица всех? Никто. Мы сами определяем свою принадлежность. Мы можем выбирать себя. Есть известная фраза «мы русские, и этим многое сказано». На самом деле, ничего не сказано. потому что есть два разных режиссера — Смирнов и Михалков.

Часть человечества имеет опыт жизни при тоталитарной диктатуре, в тюрьме, клинике, местах, где свободы, кажется, нет вообще. Но она все равно есть. В 70-ых годах проводился следующий эксперимент — с помощью электродов, вживленных в мозг, его участники испытывали мощное возбуждение в центре агрессии. Перед ними в это время лежала пачка белой бумаги и рукопись. Все начинали рвать бумагу. Один из участников сломал стул.

В другом эксперименте людей вводили в гипнотический транс, затем давали палку и убеждали, что это ружье. Их просили перезарядить оружие, и после этого указывали на человека, стоящего в углу — там никого не было, но участники были уверены, что этот человек действительно существует. Когда людям приказывали выстрелить, они падали в обморок. Если у вас есть внутренний запрет на стрельбу в человека, всегда есть свобода его реализовать. Вопрос в санкциях — тот, кто не стреляет, скорее всего будет расстрелян сам. Австрийский психотерапевт и узник концлагерей Виктор Франкл говорил, что всегда есть последняя свобода — отношения к происходящему. Нечто подобное мы можем найти и у Мандельштама: «Я не смолчу, не заглушу боли, Но начерчу то, что чертить волен». Главное условие этой свободы — понимание истины. Ее тоже можно отобрать, для этого требуется солгать. Когда мы видим солдата СС в форме, для нас сразу все понятно. Когда мы видим его в штатском, все становится намного сложнее. В первые дни после теракта над Синаем умалчивалось, что это теракт. Назывались разные версии — хвост отвалился, что-то еще. Если ты знаешь правду, ты можешь сформулировать свою позицию — в данном случае милитаристскую или наоборот. Поэтому диктаторы всегда лгут. Они не хотят, чтобы люди могли составить свое отношение.

Самый главный вопрос — можем ли мы выбирать свое будущее. Иногда родители, массовая культура убеждают нас, что ничего не получится, границы свободы очень ограничены. Здесь я хочу сослаться на важный для меня опыт психотерапии. Приходит человек и говорит, что живет в двух комнатах, с женой, собакой, ходит на работу, и ему очень плохо. Психотерапия не может изменить условия его жизни. Но она способна так изменить восприятие этих условий, чтобы человек почувствовал внутреннюю свободу, перестал стыдиться, посмотрел на вещи другими глазами. Я буду делать то, что делал раньше, но буду свободным. Чтобы это получилось, нужно разобраться со своим прошлым. Только тогда можно выбирать новую жизнь. Мы постоянно боремся сами с собой, пытаемся обрести себя, но сначала нужно осознать свои слабости и ограничения. Можем ли мы сделать нечто подобное на уровне гражданской нации? Нам постоянно указывают на Ивана Грозного, Иосифа Сталина, вся история России в подобной интерпретации — один сплошной мрак. Но есть и положительные примеры — Япония, Германия. Да, оккупационные войска определяли скорость изменений, но без усилий самого народа ничего бы не получилось. Другой позитивный пример — борьба с коррупцией в Грузии, успех которой признают как сторонники, так и противники Саакашвили. Или демократия в Индии — многие жители страны считают, что уровень демократии прямо коррелирует с развитием экономики. Посмотрите, например, на Гоа. Демократия не является естественной для Индии, но люди понимают, что ее нужно перенимать ее механизмы. В России есть предпосылки для позитивных изменений — европейская идентичность, высокий уровень урбанизации и образования, великая культура. Находимся ли мы в колее или способны строить свое будущее — вопрос не реальности, а представления реальности, отношения к самому себе.

Однажды у меня состоялся разговор с очень умным человеком «нашего» политического спектра. Он сказал — посмотри, мы всегда проигрываем. Александр II хорошо начал, его сын практически все развернул. Февраль проиграли октябрю, НЭП проиграли. Позже мне нашлось, что ему ответить: да, мы всегда проигрывали, но и они никогда не выигрывали. Мы всегда возвращались.

Автор текста: Алексей Павперов

 

2gosman SMM