НЕТАЙНОЕ ОБЩЕСТВО

 
14.12.2017
 
Центр «Res Publica»
 
Наталья Потапова
 
Публикации в СМИ

Статья опубликована на портале Republic 14.12.17 под заголовком «Нетайное общество. История заговора декабристов придумана следователями»Почему она оказалась так востребована и не отвергнута до сих пор?

Статья Натальи Потаповой продолжает цикл о политических свободах и республиканизме центра Res Publica Европейского университета в Санкт-Петербурге. 

За полтора века популяризации восстание декабристов превратилось в прочно залакированный образ, архетип. События, которые сравнивают и пытаются объяснить по аналогии с ним, – протесты 1905 года или даже митинги на Болотной 2011–2012 годов, – обычно вызывают споры в обществе, подвергаются критическому анализу и переосмыслению, но тема восстания декабристов кажется простой и очевидной. И если другие использованные советской историографией штампы сегодня навевают безразличие, оставляя ощущение «мертвого» смысла и идеологической лжи, то история декабристов до сих пор актуальна, «настоящая», политически вдохновляющая. Это символ свободы, который никому не хочется разрушать, – то немногое хорошее и искреннее, что у нас есть. Неудивительно, что многие мои коллеги (Михаил Рожанский, Жюли Гранэ и др.) охотнее анализируют функционирование декабристского мифа, а не сами события 1825 года.

В основе этого мифа – теория заговора декабристов, создавших тайные общества и разработавших планы свержения монархии. Между тем историческая наука давно изменилась: теории заговора подвергнуты критике, представления о том, что сами по себе существуют устойчивые социальные группы, будь то классы, нации или партии, давно не удовлетворяют современным представлениям о сложности социального мира и о происходящих в нем экономических, социальных или политических процессах.

Более того, знакомство с давно открытыми источниками – материалами следствия и суда, письмами, жалобами, газетными публикациями и т.д. – заставляет серьезно усомниться в правдивости мифа о заговоре. В своей книге я пытаюсь снять хотя бы часть этих мифологических наслоений и разобраться, как в действительности развивался протест, который 14 декабря 1825 года вывел людей на Сенатскую площадь.

Официальная версия и источники

Четырнадцатого декабря 1825 ⁠года, в день восшествия нового императора на престол, ⁠на площади в центре Санкт-Петербурга перед зданием Сената ⁠собрались гвардейские части – кто-то вышел в парадных мундирах, кто-то в серых ⁠шинелях; вместе со своими ротными командирами они ⁠выстроились в каре, иногда что-то кричали ⁠и потрясали оружием, отказываясь разойтись. К вечеру на глазах у дипломатов и светского общества здесь развернулись настоящие уличные бои, по собравшимся стреляли из пушек, а наутро наспех убирали следы крови и готовили ответ европейской дипломатии и прессе, сообщавших о «скандальных» обстоятельствах восшествия на престол Николая I вместо своего брата Константина.

В самых первых протоколах допросов задержанных и арестованных лиц событие предстает как акт волеизъявления людей, солдат и офицеров, несогласных слепо повиноваться неправым приказам: «Слухи пронеслись... что будто бы вся 2-я дивизия собираться будет на площади Сенатской... я с своей стороны тоже соглашался с людьми моей роты» (протокол допроса Д.А. Щепина-Ростовского от 14 декабря); «На етой мысли, каждый утвердясь, все совокупно решились не присягать. Положено однакож было никаких насильственных мер в отношении солдат не принимать, а если солдаты увлекутся примером офицеров (что, по словам сих последних, было верно, ибо солдаты говорили уже об том между собою), то положено было выдти на площадь и требовать Константина Павловича, как Императора, которому уже присягали, или по крайней мере его приезда в Петербург» (показания К.Ф. Рылеева от 14 декабря); «...есть много недовольных и... должно легко ожидать потрясения» (протокол допроса И.И. Пущина от 15 декабря).

Но очень быстро появилась официальная версия, она связывала произошедшее с заговором и приписывала события «гнусным замыслам тайного общества», которое лишь дожидалось удобного момента, чтобы «изумить Россию злодействами и ввергнуть в бездну мятежей и бедствия». В официальной печати сообщались «достоверные сведения», собранные следственной комиссией для «изыскания о злоумышленных обществах»: несколько лет назад «учредилось два общества, почитаемые главными: Северное и Южное. Они имели свои Директории или Думы, первое в Петербурге, другое в Тульчине; от них зависело несколько отделений под названием Управ или Округов; вскоре потом возникло третье общество: Соединенных славян... начальниками всех сих обществ составлен план для испровержения существующего порядка посредством вооруженной силы; для того они старались присоединить... ротных и полковых командиров».

Версия заговора с целью свержения императора была наиболее удобна власти по двум причинам. Во-первых, нужно было срочно оправдать кровь. Сколько человек тогда пострадало, мы так и не знаем; позже всплывут такие жуткие подробности, как искалеченные тела юных флейтистов, солдат, мастеровых, любопытных, собравшихся на площади поглазеть на происходящее. Так или иначе, благодаря «заговору» выстрелы пушек, которыми разгоняли собравшихся, представали не бессмысленной и жестокой расправой, а битвой Добра со Злом, священного Права с коварным Обманом, не гибельной поспешностью, а спасением Отечества. Во-вторых, выявление тайной организации позволяло отринуть подозрения в том, что протестные настроения могли распространяться стихийно, как результат недовольства ситуацией в стране или фигурой Николая I в качестве императора. Например, участие солдат в выступлении или их отказ приносить присягу следователи объясняли тем, что солдаты стали жертвами манипуляций со стороны группы заговорщиков-офицеров.

Выгодно власти – не значит неправда. Но насколько эту версию подтверждают источники? В свое время материалы следственных дел декабристов поразили меня тем, как мало, несмотря на ворох бумаг, мы, историки, знаем о «тайном обществе». Мы знаем, что эти люди были знакомы, встречались, читали и обсуждали европейские газеты и новые книги, в том числе и политические. Книги эти и новости не были запрещенными – разве что подписка на европейские издания обходилась намного дороже современного айфона. Да, у нас есть признания примерно трети допрошенных на следствии, что «тайное общество существует» и оно «приобретало людей». Но описано это «тайное общество» столь скупо, как будто речь о механическом инструменте: был человек – вступил в тайное общество – стал протестовать. Помимо этих признаний, есть жалобы на то, как следователи давили, убеждали, неверно записывали слова, заставляли оговаривать друзей и близких: с вами говорили о конституции и желательности «преобразований в правлении государственном», жали вам руку, говорили «вы наш»? Этого достаточно. Вы думали, с вами делятся мнением, а на самом деле вас опутывали, втягивали, играли на доверии, чтобы после манипулировать. Ведь все, кого вы там видели, признались, что были в тайном обществе. (А.И. Одоевский, например, писал: «В показаниях моих Левашеву я... нехорошо объяснился, потому что, пройдя через ряд комнат дворца, совершенно обруганный, я был весьма естественно в совершенном замешательстве, какого еще родясь не испытывал. Если угодно будет вспомнить генералу, то, несмотря на мое замешательство, я и тогда говорил, что я не был принят в общество; я сказал, что я был увлечен, или подобное слово. Генерал справедливо заметил, что по смыслу слов оно одно и то же, и поставил “принят”. По смыслу слов оно совершенно так, если дело не объяснено. <...> В приятельском разговоре мы говорили между прочим об России, рассуждали о пользе твердых, неизменных законов. Доставление со временем и нашему Отечеству незыблемого устава <...> должно быть целью мыслящего человека. <...> К этой цели мы стремимся; бог знает, достигнем ли когда. <...> Единомыслие нас соединяет... Вот и все. Я не дал никакого обязательства и даже не изъявил своего согласия».) Такую игру следователи вели почти с каждым на допросе. При этом сами власти проговаривались, «до какой степени простиралось разномыслие <...> как их предположения, противоречили одно другому, как, беспрестанно изменяя их, они часто в недоумении, казалось, сами ужасались своих желаний и останавливались». Кто упорствовал – получал кандалы и одиночную камеру, их близким угрожали. Кто соглашался написать нужные показания, получал письма от родных, им обещали свободу, помощь семье (так, семье К.Ф. Рылеева в результате такой сделки была назначена пенсия, а сам Рылеев был повешен). И люди сначала возмущались, искали защиты у прежних начальников, жаловались, потом сдавались. Были и те, кто покончил с собой, сходил в одиночном заключении с ума (Н.В. Басаргин, например, писал следователю: «Я боюсь потерять последние черты, отличающие меня от животного»; известно, что полковник и командир 12-го егерского полка А.М. Булатов разбил себе голову о стены камеры, скончался от ран И.М. Муравьев-Апостол, умер полковник Харьковского драгунского полка Г.А. Канчиялов).

После опыта сталинских процессов мы знаем, как сложно работать с такого рода материалами. В следственных делах 1825 года есть признания в тяжких преступлениях и обвинения в них других, есть про цареубийство, про цену революции и кровь, которая якобы должна была пролиться, но при этом почти нет другого: описаний за рамками голой схемы, чего-то, кроме одинаковых клише. Чем тайное общество было занято этими годами, при каких обстоятельствах они встречались – никто не говорит. Признававшие это советские историки восхищались героизмом конспираторов, которым удалось скрыть устройство тайной организации. Но трудно поверить, что устройство скрыли, а друзей и родных отправили в заточение и на каторгу.

Живых подробностей о «тайном обществе» нет не только в показаниях, написанных в крепости и под давлением. Но и в воспоминаниях, написанных на свободе. Люди возвращались из сибирского небытия в Россию, где их встречали как героев, о них знали по «Колоколу» Герцена – который опять-таки черпал сведения из опубликованного Донесения следственной комиссии и воспевал «членов тайного общества». В мемуарах они много говорят о том, что пережили в тюрьме, о шоке от расправы, о давлении следствия и недостоверности собранных им сведений. Но их мемуары ничего не сообщают об устройстве и истории тайного общества. Очень вероятно, что им просто было нечего вспоминать.

Если же заговора не было, почему мемуаристы не развенчали этот миф? Тут также возможны несколько причин. Известные публике как «члены тайного общества», они обретали имя, статус политика-оппозиционера, героя-борца с режимом. Именно эта слава давала им возможность публично заявить о себе и о своем отношении к искалечившему их жизнь режиму. С другой стороны, пройдя через допросы, казематы и каторгу, многие становились действительными врагами режима и начинали разделять те убеждения, которые прежде им приписывали.

От партийно-классовой борьбы – к ценностям

Советскую историографию модель заговора вполне устраивала: она подтверждала ленинскую концепцию революционной борьбы, в которой центральная роль отводилась партийной организации (в случае декабристов – тайному обществу). Массы аморфны и не способны на борьбу, пока их не сплотит и не подвигнет на нее партия. Как создать партию, понять из истории декабристов было невозможно – такая интерпретация не учила заниматься политикой и, по сути, не объясняла ее, декабристами полагалось просто восхищаться.

Эту теорию – о ключевом значении партии, профсоюза или другой организации в классовой борьбе – опровергли сами же марксисты еще в 1960-е годы. Британский историк Э.П. Томпсон на примере «хлебных бунтов» в Англии конца XVIII века показал, что принадлежность к сословиям, партийным организациям, род занятий, социальные связи не влияют на то, как человек поведет себя в момент конфликта (Thompson E. P. The Making of the English Working Class. New York, 1964). Большее значение имеют представления о справедливости – их формирование не подчиняется простым детерминистским схемам, оно зависит от уникального набора жизненных обстоятельств. В обыденной жизни эти представления могут и не осознаваться, но они актуализируются в ситуации кризиса – войны, неурожая, безработицы.

Современная наука знает: нет такой клятвы или врожденного признака, счета в банке, ID или партбилета, которые четко фиксировали бы процесс самоидентификации и управляли бы тем, какими смыслами человек наделяет события. Нет никаких оснований полагать, что человек, вступивший в партию либералов, в ситуации кризиса не поведет себя как консерватор. Поэтому и теория заговоров давно уже не кажется удовлетворительной. В соответствии с ней протестные настроения в обществе проходили бы по границе членства в тайном обществе – тогда как в действительности они могли возникать стихийно, под влиянием обстоятельств и общественной атмосферы.
На мой взгляд, чтобы понять, как события 14 декабря 1825 года стали возможны, нам нужно исследовать не кто кого принял в тайное общество и кто участвовал в съездах, а идеологии (дискурсы) и их способность производить общности и единства. Поэтому в своей книге я ввожу термин «солидарность». Понятие «солидарность» предполагает готовность поддержать общие ценности – активно, делом, или пассивно, сочувствием (теневые солидарности). Пример теневой солидарности: сенатор приходит домой с общего собрания, где голосовал со всеми за ссылку в Сибирь бунтовавших крестьян, садится и играет своим детям Марсельезу – он не может себе позволить голосовать против, но одновременно он солидарен с теми, кто такой протест себе позволить мог. Старшее поколение не верит в то, что они сами говорят и делают каждый день на службе. То, во что они верят, они делают за плотно закрытыми дверями – там они растят своих сыновей, это их мир. Каждый дом – крепость.

Такое фрагментирование мира было актуально еще и потому, что государство в это время контролировало очень ограниченную сферу социальной жизни. Еще нет никакой общей системы безопасности, поэтому границы дома или усадьбы в прямом смысле жестко охраняются с оружием в руках. Хозяин дома несет ответственность за то, что натворят все его домочадцы и челядь, и сам устанавливает в нем порядки. Российская империя в это время предстает расколотой на множество микрогосударств в частном и общественном смысле: множество микромонархий в разных отделениях государственной службы и множество микрореспублик дома.

Благодаря этому становится возможным, что в условиях абсолютной монархии, цензуры и в отсутствие каких бы то ни было демократических институтов в стране в этих семьях вырастает свободолюбивое поколение, уже неудовлетворенное теневым выражением солидарности, готовое действовать.

Какие события были способны производить солидарность в 1825 году? Сами допрошенные декабристы называли многое: угроза новой войны (все ждали, вмешается ли Россия в конфликт в Османской империи, поддержит ли греков), финансовый кризис, негласный надзор вместо ожидаемой свободы печати, проблема крепостного права и его возможной отмены. И вопрос о форме правления в связи со смертью государя. Все эти события мерцали и переливались разными идеологиями: голосовать за войну были готовы те, кто стоял на позициях принципа легитимизма и поддерживал ввод войск в революционную Испанию, а сейчас был готов поддержать ввод войск в Грецию на борьбу с революционной заразой, которую нужно остановить (легитимизм), и те, кто, напротив, ненавидел гонителей свобод и хотел помочь свободе греков (республиканизм), и те, для кого Греция ассоциировалась с христианством и кто выступал за крестовый поход против врагов креста, и те, для кого она ассоциировалась с зоной, в которой правительство не способно поддержать социальную гармонию и мир и где народ имеет право на восстание против тирании (демократизм); был еще бонапартистский империалистический аргумент – если не вмешаемся мы, вмешаются другие и извлекут выгоду из ситуации.

Установленное на фоне войны негласное наблюдение также вызывало солидарный протест: вы хотите знать, что я говорю, так дайте мне сказать. В протоколах первых допросов арестованные ссылались на свое право обсуждать, иметь свое мнение, требовать, публично заявлять свои сомнения и «испрашивать объяснений» и «доказательства справедливости», законности – чего они были лишены в 1825 году.
Так что солидарность – за и против войны, за и против бедности, за и против тайны в политике и негласного наблюдения, за и против Константина (имя которого ассоциировалось не то с эксцессами наполеоновских войн, не то с польским, почти европейским конституционализмом) – формировалась между дискурсами, а не в рамках одного. Эти события – надвигающаяся война, финансовый кризис, негласное наблюдение и т.д. – перестраивали идеологические поля вокруг внезапно случившихся проблем и мобилизовали субъектов.

Это и есть ответ на вопрос, что объединяло людей 1825 года. Опять же не все они оказались в крепости – границы солидарности сложнее, чем логика политического дознания.

Строго говоря, мы точно не знаем, зачем каждый из них вышел на Сенатскую площадь. Но мы знаем, что там произошло: их расстреляли из пушек, а потом обвинили в том, что они были слепыми орудиями тайного общества, пустившего в России свои корни. И мы знаем, что эти выстрелы произвели шок – их никто не ожидал. И протест против этого расстрела стал для многих тем общим делом, которое подтолкнуло их к участию в политике в борьбе за свободу. Так что не стоит опасаться, что историческая правда разрушит прекрасный благородный образ, который оказался столь силен, что вдохновляет нас до сих пор.

 

Наталья Потапова
доцент факультета истории Европейского университета в Санкт-Петербурге