Маргарита Завадская: «Я не готовилась стать политологом»

Дата:
09.09.2020
Персона:
Маргарита Завадская
Организатор:
Факультет политических наук

Аспирант Европейского университета Иван Суманеев подготовил интервью с преподавателем факультета политических наук Маргаритой Завадской. Материал опубликован в сообществе ВКонтакте для политологов, международников, социологов и историков.

Маргарита Завадская — PhD in Social and Political Science (European University Institute, Florence), научный сотрудник факультета политических наук ЕУСПб, старший научный сотрудник Лаборатории сравнительных социальных исследований ВШЭ — делится историей о своём пути в науке, работе в крупнейших проектах по сравнительной политологии, Перми в девяностых и многом другом.

 

Семья и школа

 Давайте, если вы не против, начнём с вашего детства. Вы родились в Перми? Я вчера читал интервью Григория Юдина, у него папа занимался академической философией, а мама психологией. Так что его путь в науку был более-менее предопределён. Как было у вас?

— У меня было по-другому. Я действительно родилась в Перми и провела там сознательное и бессознательное детство. Я до сих пор там часто бываю, у меня там осталась бабушка и мои дорогие коллеги из госуниверситета.

В целом, у меня учёных в семье, пожалуй, нет, но есть преподаватели университета — мой дедушка. Преподавательская деятельность позволяет больше времени проводить дома, это более гибкий график, соответственно, со мной больше всего разговаривали мой дедушка и мой папа. Папа тоже имел отношение к университету, однако он практик. И тот, и другой — люди с техническим образованием. Дедушка работал в Пермском политехе на кафедре маркшейдерского дела, горно-нефтяной факультет. Когда он там работал, это был факультет, который не пользовался большим спросом, а дедушка был ссыльным, трудармейцем. Думаю, понятно, в Перми моя семья оказалась не по доброй воле: мы не из кунгурских или соликамских купцов, ничего такого. Моя семья это семья депортированных немцев. Кстати, у нас в Европейском университете есть ещё один человек с похожей биографией.

Соответственно, дедушка получил образование очень поздно: в Трудармии было невозможно учиться на спецпоселении. Он ближе к сорока годам получил образование и остался работать в университете. Степени у него не было, более того, его отправили на самый не классный факультет, который в 90-е годы, по иронии, наоборот, стал коммерчески прибыльным. Это горно-нефтяной факультет, ставший одной из кузниц кадров для Лукойла и так далее. Он успел это застать.

Большую часть детства я провела с ним и с папой. Папа работал в лаборатории в политехе. У меня довольно молодые родители, соответственно, когда я была маленькой, меня брали на работу, так что университет — это место, где я проводила большую часть времени.

Бабушка и мама работали на «нормальной» работе, поэтому туда меня брали реже.

 

 В какой школе вы учились? Кажется, вы рассказывали, что это была физико-математическая школа?

— Я училась в спецшколе. Я знаю, что в советском контексте слово «спецшкола» имеет разные коннотации, но вот эта была со знаком плюс. Я училась в гуманитарной школе с углублённым изучением иностранных языков, но в физмат классе. Мой супруг, наоборот, учился в 9-й физмат школе, но в гуманитарном классе. Школа считалась в меру «блатной» в 90-е годы. Наша директор школы (до сих пор её директор), известная функционерка «Единой России». На моей памяти там отстроили очень дорогую пристройку к нашему старому историческому зданию в центре города. В городе у школы репутация хорошего гуманитарного места. Я съела довольно много математики и физики и вообще готовилась идти на физфак. Я не готовилась никоим образом стать политологом.

 

Маргарита Завадская
Маргарита Завадская читает лекцию на школе Фонда Гайдара

 

 К вашей карьере мы ещё вернёмся. А пока расскажите про Пермь 90-х. Я на своём опыте знаю, что провинциальные города в это время не то чтобы криминальные столицы России, но, скажем так, довольно экстремальные места. Вы понимали, что криминогенная обстановка оставляет желать лучшего? Или всё было мягко?

— У меня не было ощущения экзистенциальной небезопасности. Я думаю, что отчасти это связано с тем, что мы жили в центре города. А Пермь территориально очень размазанный город, районы отделены друг от друга какими-то естественными препятствиями, типа оврагов. Чтобы попасть из центра города в Садовый или Закамск, надо обязательно переехать какую-нибудь дамбу или мост. И вот эта дамба — портал в другой мир. Там начинались спальные районы и какая-то альтернативная жизнь. И если переехать через Каму, проехать пустырь, Камскую долину — она так пустырём и остаётся, там ничего нельзя строить, потому что там болото — Сосновый бор, и там начинается продолжение города. То есть, в географии и топографии нормального человека — это соседний город, город-сателлит. Но ничего подобного, это продолжается Пермь.

Видимо, мне повезло, я просто жила в центре. Не то чтобы в центре не было преступности, карманники были всегда. Просто это позволяло избегать общественного транспорта: мне до 5-6 класса родители не разрешали ездить на автобусах одной. Мне казалось это странной депривацией свободы, потому что все мои одноклассники спокойно перемещались на общественном транспорте, а мне почему-то не давали. Скорее всего, это было связано с тем, что действительно вытаскивали деньги отовсюду, откуда можно, могли порезать сумки и рюкзаки. У меня уже в более осознанном возрасте так вытаскивали кошельки неоднократно. Но чтобы гоп-стоп на улицах, это, пожалуй, нет, надо было как-то нарваться.

Но повторюсь, ребёнок вряд ли ходил по злачным местам после девяти. Папа знает об этом немножко больше: когда я подросла, он рассказывал, что у них два раза грабили кафедру, вскрывали сейф и кому-то чуть ли не разбили голову. Политех находится прямо в центре города, там конечная сразу нескольких маршрутов.

Затем мы жили в академгородке, отдаленный микрорайон для сотрудников университета. Переехали, когда нам дали квартиру — тогда ещё давали, в 1993 году ещё можно было получить ордер, это остатки советского вэлфера. Это был такой анклав, как новосибирский Академгородок, где мы какого-то большого зла не видели. Зло начиналось в давке 41 автобуса по дороге в центр.

У нас были бабушки, которые сидели у подъезда и рассказывали о кражах среди бела дня. Личного опыта такого не было, я даже застала времена, когда мы не закрывали входную дверь в квартиру. Потом, в 1994-м году, появилась железная дверь в «предбанник» и дополнительный замок.

 

Политология в Перми

 Давайте вернёмся к вашей старшей школе. Вы заканчиваете 11-й класс и поступаете в Пермский университет. Это был бакалавриат или специалитет?

— Наш университет долго переходил на Болонскую систему, хотя против неё никто ничего не имел. Я училась на специалитете 5 лет, и это сэкономило мне год жизни.

 

 А что за факультет? Помнится, была речь о физике?

— У меня в семье, в основном, медики и инженеры, классическая советская семья. Мама и бабушка медики, закралась бабушка-педагог дошкольного образования. А папа и дедушка технари. И второй дедушка был химик-технолог.

Потомственно все учились в классической 9-й школе, одной из главных физмат школ города. Но меня решили, по гендерному признаку отправить в языковую школу. Я потом предъявляла эту претензию родителям, но тогда, в 1994-м году, предъявлять было некому, да и соответствующего «языка» у меня не было. Но потом поняли, что я не совсем гуманитарий. И в старших классах я перепрофилировалась в физмат класс. У нас он был довольно сильный: пять-шесть часов математики и физики в неделю. Большинство моих одноклассников оказались в Политехе на технической специальности. Я хотела на физфак, мне казалось, что классический университет даст мне более фундаментальные знания. Мне очень нравилась физика.

Но так получилось, что у нас была очень классная история в школе. У нас вёл уроки историк Александр Чащухин. Он сейчас преподаёт в университете, а тогда он был совсем молодым, видимо, аспирантом, но, поскольку он носил бороду, нам казалось, что ему очень много лет. Спустя лет десять я поняла, что он был гораздо моложе меня сейчас.

Он исключительно хорошо вёл занятия по истории, и я поняла, что история — это очень интересно. Поскольку людей, которые могли что-то в этом понимать и вообще писать хорошую аналитику, у нас в классе было не очень много, потому что был некоторый самоотбор, эти знания ценились. И так случилось, что моё поступление на истфак воспринималось одноклассниками как «ну, блин, круто!» Потому что цифры знали все, а историю и языки — у кого как.

 

 Это был ещё истфак, никакого факультета политологии не было?

— У нас тогда уже была политология, но она работала относительно специальности. Она была открыта относительно недавно. Официально, кажется, её окрыли в 1996 году, но набор был чуть позже. Я поступала в 2004 на первый курс. Это был историко-политологический факультет, он так до сих пор и называется, ИПФ. Там сейчас три направления, нет, даже четыре: у них появились международники и ГМУ. А тогда были только история и политология. На политологию конкурс был выше, но по сути политология была продолжением истфака, в хорошем смысле этого слова. Мы отслушали очень много курсов по истории, и я об этом ни секунды не жалею. Я рада, что у меня не было никакой избыточной философии. Политическая наука на базе историков даёт, мне кажется, более взвешенное представление и направленное на эмпирику.

А вот социологи у нас открылись на философском факультете. Это бывшая кафедра, которая занималась историей КПСС, вот этими всеми делами. Обычно политология открывалась именно на таких факультетах. У нас же случилась такая развилка, что политология открылась на истфаке из-за какого-то там конфликта в 90-е годы. И это сыграло большую позитивную роль в том, что политология оказалась очень здравой, а социология слабой.

 

Маргарита Завадская
Маргарита на зимней школе GAIDPARK, 2019

 

 Какие интересные курсы вы слушали на истфаке, которые вы можете вспомнить сейчас и за которые вы благодарны? И какие интересные преподаватели там были?

— Вообще, я не думала, что университет будет таким классным опытом, life changing. Первые два года были достаточно проходными, потому что там не было профильных курсов, как и у многих. А вот с третьего курса началось что-то похожее на специализацию. Мне встретилось несколько преподавателей, с которыми я до сих пор поддерживаю связь, кого я даже горжусь называть своими друзьями. Они просто сформировали моё мировоззрение, мне кажется. Естественно, это Пётр Вячеславович Панов, который вёл три курса. Это специалист международного класса. Хотя, и очень скромный. Я помню, когда мы пришли, у него была репутация от старших товарищей, что он «суровый дядька». В итоге к нам вышел блестящий педагог. Панов — тот человек, который повлиял не только на меня, на целую когорту выпускников.

Наверное, это результат того, что у преподавателей была возможность ездить по разным грантам в 90-е, знакомиться с литературой. Было сотрудничество с Оксфордским фондом. Мэри Маколи им довольно сильно помогала, известный историк, исследовательница советского. Маколи вообще сыграла большую роль не только для Пермского университета, но и для Владимира Гельмана и Европейского университета. Пермь просто оказалась в хороших руках. Наконец, в Перми ещё есть такие альтернативные центры, типа Мемориала и так далее. Там всегда была определенная тусовка, и эти слабые связи играли большую роль.

Константин Сулимов тоже повлиял на меня. Сейчас он один из ведущих экспертов, а тогда он был аспирантом или только окончил аспирантуру и защитился буквально на наших глазах. Он увлекательно вёл семинары по политической философии. Это было просто выламывание мозга в хорошем смысле слова. Мы не знали, что с нами происходит, но это было прекрасно. Ну и стоит отметить, что на кафедре не было сект или фангрупп вокруг преподавателей, суровой иерархии. Учебный процесс был открытым и демократичным с большим уважением к студентам. Никакого школярства, нормальный европейский стиль преподавания. Откуда он у них взялся, я, честно говоря, не знаю, но он у них есть. Это было органично. Могу назвать ещё несколько имён, но Панов и Сулимов — это два человека, которые действительно повлияли на мое решение учиться дальше.

 

 Про что вы писали диплом? О чём он был и как вы его сейчас оцениваете?

— Диплом я писала про партийные системы и выборы в Центральной и Восточной Европе. У меня было два ключевых кейса: Польша и Чехия. Кажется, до сих пор всё, что я знаю про эти две страны, я начитала когда-то тогда. На эту тему меня навела такая мысль. В 2004 году случились так называемые «цветные революции». И на постсоветском пространстве начались какие-то события, движение на Украине. До этого, мы знаем, в Болгарии в 90-х были интересные выборы и в Словакии. Просто Россию это меньше касалось, и они мимо публичного дискурса прошли.

Возникла гипотеза, что возможно в Центральной и Восточной Европе выборы тоже могут вызывать какие-то дестабилизирующие процессы. Там партийная система ещё не устаканилась. Казалось, что в Чехии в 90-е уже стабилизировалась, а в начале 2000-х всё пошло вразнос: появились пираты и ещё чёрт знает что. И казалось, что партийная система из двухполярной превратилась в что-то очень трудно осознаваемое. В Польше ещё интереснее, но, думаю, не буду подробнее на этом останавливаться, про это многие знают. Я знаю польский язык, мне было совсем не сложно читать источники. Я до сих пор люблю свой диплом, мне за него не стыдно. Там есть проблемы с каузальностью, но у кого их нет.

 

 Вот, кстати, я хотел спросить, а польский откуда знаете? Специально учили, чтобы читать источники?

— Нет. Это странная история. У меня в семье нет поляков, но мой дедушка знал польский, хотя он немец. Возможно, он его выучил, когда был на спецпоселении, он говорил, что там было много поляков. Он вообще никогда не учил языки, а просто начинал на них говорить, если на них кто-то говорил вокруг. И однажды он дал мне книжку. Я стала читать и поняла, что не понимаю, что там написано. На что он сказал: так это же польский, тебе и учить его не надо, просто прочитай. Он понял, что это несколько затруднительно, рассказал два правила чтения, и с тех пор я могла читать по-польски. Это было в очень раннем возрасте. Примерно так же я немецкий учила. Просто в семье считалось, что ты по дефолту должен знать немецкий: все знают, как ты можешь не знать?

 

ЕУ и EUI

 Интересная педагогическая техника. Итак, вы заканчиваете специалитет в Перми, что дальше? Магистратура Европейского?

— Да, у меня в этом смысле не было никаких терзаний. В Перми я работала в разных местах, где была возможность понабраться неакадемического опыта. Я работала журналистом, работала в администрации губернатора какое-то время. Потом я вообще ушла работать переводчицей в международную компанию и провела там год.

Я не планировала академической карьеры, но после года в этой международной компании я очень чётко поняла, что корпоративный сектор даже за хорошие деньги вообще не для меня. На работу в 8 утра, проходная, в 4 вечера это всё заканчивается, плохое отношение к женщинам.

Я вернулась обратно к академическим вариантам. Мы это обсудили с Пановым и где-то за год или полгода до поступления я знала, что буду поступать в Европейский. Рассматривала ещё международные программы МГИМО — на это повлияла Бусыгина. Тогда у меня уже был скепсис по отношению к МГИМО в принципе, но в 2008-09 году всё было ещё не так плохо. Ну, и был вариант ещё поступать сразу же заграницу, потому что я успела постажироваться в других местах за время учёбы в Перми. И я знала, что на MA можно уехать сразу же, минуя всё остальное.

 

 В каком году вы поступили?

— В 2009.

 

— Это был ещё старый ПНИС, где все были объединены. Можете рассказать, как влияла близость хардкорных политологов, типа Григория Голосова, социологов, типа Михаила Соколова и философов, типа Артемия Магуна и Олега Хархордина?

— Это было очень органично, если честно. Тогда масштаб факультета был другой: меньше студентов на курсе. Поэтому политологов было мало, из всего набора классических политологов было человека четыре. На курс старше, дай бог, два человека. Были люди посередине, например, страноведы-арабисты. Вот Ника Костенко пришла к нам как арабистка, тогда она не планировала, по-моему, заниматься ничем количественным.

Я знала немного статистику, поэтому я шла по этому треку и сильно не отклонялась. Я сходила на пару курсов к социологам, к Михаилу Соколову, это произвело на меня крайне положительное впечатление. Но повторюсь, и мое пермское образование было очень социологичным. То, что я изучала, это не совсем мейнстримная электоральная политика или компаративистика, а, скорее, политическая социология. Это знание не только рационального выбора, это умение ориентироваться в конструктивистских вещах, и если кто-то скажет слово «Фуко» или «дискурс», то это нас не напугает.

 

 Вы уже затронули тему количественных методов. Как я понимаю, вы начали заниматься этим в Перми и это были SPSS либо Stata? Наверное, SPSS.

— Да, в университете был SPSS, он был платный, наверное, он был даже лицензионный. У меня был какой-то бесплатный аналог. Они просто уступали в точности расчёта стандартных ошибок, и мощности были не те. Но у меня данные-то были небольшие, четыре тысячи наблюдений, это немного.

 

 А в Европейском уже был Эдуард Понарин, который всё это вёл на более серьёзном уровне?

— Естественно, я прошла курс Понарина, когда он читал количественные методы. Он был очень хорошо структурирован. Он был для тех, кто никогда в жизни не открывал никакой статистический пакет, никогда ничего не считал. Это был курс от и до. Мы точно дошли до логлинейных моделей, до анализа многомерных таблиц. Там была здравая доля математики. Не могу сказать, что было что-то зверское. Это был очень ясный и очень по-хорошему простой курс, который многое расставил по своим местам. Мы, скорее, были стихийными самоучками, а этот курс заточен под социальных исследователей, все разложил по местам.

 

 Вы писали диссертацию у Григория Голосова. Расскажите, о чём была ваша магистерская.

— Магистерскую я сначала думала писать про последствия электоральных процессов для стабильности политической системы. Потом я столкнулась с проблемой... Не знаю, стоит ли в интервью говорить слово «эндогенность»?...

 

 Стоит, не нужно жалеть людей.

— Ну да, жалеть людей это не про нас (политологов). Поэтому я решила взять и написать про Государственную думу. Я нашла узкую тему, а тогда магистерская была всего лишь один год. И наш критерий качества был таков, что магистерская должна трансформироваться в одну статью при некоторой доработке. Я думаю, что и сейчас это так. Тогда у нас не было государственных стандартов, и диссертация была короче, чем сейчас.

Я работала с темой incumbency advantage и адаптировала её к российским выборам. По крайней мере, к одномандатным, изучать на партийных выборах incumbency advantage в меру бессмысленно. И вот я брала эти американские исследования и пыталась адаптировать. Я придумала какую-то формулу, которая рассчитывает эту incumbency advantage. Потом я в ней нашла пару багов, но написать статью мне это позволило, как и магистерскую диссертацию с отличием. Хотя надо сказать важный дисклеймер. Один из рецензентов — тогда у нас были внешние — написал исключительно положительный отзыв, а второй отзыв был прямо противоположным. Человек написал: там много цифр, я ничего не понял.

 

Маргарита Завадская
Маргарита — научный сотрудник Европейского университета в Санкт-Петербурге

 

 Это мне знакомо. Хорошо, вы защищаете магистерскую и дальше был EUI? Вы, насколько я знаю, должны были писать диссертацию у Питера Мейра, но он скончался за несколько дней до вашего приезда и в итоге вы писали у другого. Можете рассказать, как вы поступили и как всё это было устроено?

— Там всё было хитро устроено. Это 2011 год. Я вообще планировала поступать в Штаты на PhD. Потому что я плохо знала, что есть в Европе. У меня был сдан TOEFL, я писала пропоузалы и планировала осенью всё это подавать. Я съездила в Стэнфорд по одной не совсем академической программе. Вместе с Егором Лазаревым мы там пробыли неделю или две, это произвело крепкое впечатление. Это не первый мой визит в Штаты, но я до этого не была на Западном побережье. Первый мой визит был в Колледж Вильгельма и Марии, тоже не самое плохое место, а второй визит был как раз в Стэнфорд.

Получилась такая вещь, что где-то в июне Владимир Гельман мне написал письмо примерно следующего содержания: Европейский решил запустить совместную PhD программу с EUI. Это была совместная инициатива, и она совпала с излетом медведевской модернизации. Европейский был первопроходцем, и с помощью Олега Хархордина эта программа стала возможной. Непосредственно делами на местах занимались Колоницкий и Гельман. Колоницкий это делал со стороны историков, а Гельман с политологами.

Тогда было непонятно про количество мест. Дело в том, что EUI свои стипендии никому не даёт, он просто как оператор распределяет средства, поступающие извне. Обычно это государства-члены ЕС, но мы знаем, что и американцы туда поступают: есть квота «остаток мира». Так вот, я поступала по непонятно какой квоте, я и сейчас не представляю, как это было формально. Это было позже дедлайна на несколько месяцев. Документы у меня принимали по почте. Но мне написали сразу: мы будем сопоставлять вашу заявку с квотой «остаток мира», уровень принятых заявок по правилам приема должен быть сопоставимым. То есть, мы одобрим заявку только при том условии, что она конкурентоспособна. Я взяла один из тех пропоузалов, которые планировала отправлять в Штаты, и отправила туда.

Со мной назначили собеседование буквально через пару недель, очень быстро всё случилось. Естественно, это нарушило все мои американские планы, всё полетело в тартарары, потому что надо было в сентябре уже ехать во Флоренцию. А на американской PhD надо подавать документы, год ждать и потом двигаться. Поэтому я подумала, что раз есть PhD, то почему бы и не ехать.

У меня было собеседование с Питером Меиром, Адриенн Эритье и с Марком Франклином. Это был классное интервью, у меня не было ни одного вопроса, который был бы формальностью. Единственное, что было некомфортно, — это разговаривать на кухне с немытой посудой. Собеседование было по телефону, даже не по скайпу. Вот так я оказалась в EUI, всё довольно стремительно. Я довольно долго в сентябре приходила себя, как я там вообще оказалась.

 

Маргарита Завадская
Маргарита (вторая слева) осваивает тактику катеначчо в составе футбольной команды EUI

 

 Отлично, давайте как раз к этому перейдём. Какое впечатление произвёл на вас EUI? Вы рассказывали, что пошли в Уффици через год или два, потому что была жёсткая нагрузка. Какие курсы произвели на вас наибольшее впечатление? Вашим научным руководителем, как я понимаю, был Александр Трексель, расскажите про него.

— Первый год был исключительно интересным. Флоренция в принципе такое место, которое никого не оставляет равнодушным. Это совершенно другой ландшафт. Я не так много бывала в Южной Европе, чтобы представить себе, что я там буду жить какое-то длительное количество времени. Есть синдром Стендаля, когда вы видите что-то древнее настолько, что вам даже неловко рядом находиться, вот примерно это чувство вас преследует всегда во Флоренции. Вы даже в какие-нибудь холмы уйдете, и то там неловко находиться. Это было, с одной стороны, дико интересно, с другой стороны, дико тяжело, потому что там постоянно проходили какие-то мероприятия, там толпы туристов и в центре жить совершенно невозможно. Наконец, там такой климат, который не каждому подойдет.

По поводу обучения, в первый год это похоже на американскую PhD, хотя, наверное, чуть полегче. У нас там не было мэйджоров и майноров, и всё-таки это длится чуть меньше. Можно сократить первые два года до полутора, если наберёте нужное количество кредитов. Я сходила на классные курсы, всех перечислять не буду, но я ходила к Донателле делла Порта, Пепперу Кулпепперу, у которого прекрасный курс по политэкономии. Методы под руководством Фабрицио Бернарди, он демограф. Это были семестровые курсы. И ряд курсов поменьше.

Это несколько сместило фокус моих интересов. Я поняла, что то, что мы изучали всё это время про Россию, это всё довольно миноритарная тема в сравнительных исследованиях. Иными словами, я училась тогда, когда я была вообще единственным русскоговорящим человеком. И Россия никого не интересовала. Электоральный авторитаризм, что-то ещё, — вообще никому не интересно. Вот ирландская избирательная система и что у них там в кризис происходит — вот это дико интересно. Мне казалось, что они занимаются таким мелкотемьем, что даже зевать охота. Они находили пазлы в таких мелочах, что казалось, ничего скучнее и быть не может. Европеистика это очень герметичный мир, который существует внутри себя. Потом у меня появилась какая-то система координат, и я начала в этом разбираться. Это как любовь к классической музыке: её нельзя любить сразу, вы должны научиться этому. Но в принципе людям не из Европы было сложно разбираться в этом контексте. Если вы там не социализировались, то какими бы эрудированными вы ни были, вы всё равно будете нюансы упускать.

Научное руководство в EUI выстроено достаточно либерально. Кто-то работает плотно со аспирантами, а кто-то нет. Я работала довольно автономно, поскольку наши интересы сильно различались: Трексель занимался электронной демократией, референдумами и Швейцарией. Я к нему ходила с очень специфическими вопросами. Но в принципе наше общение сводилось к тому, что я ему немного рассказывала про Россиию, а он иногда давал какой-нибудь интересный фидбек на тему того, как это видится с точки зрения людей, не знающих Россию. В этом смысле он был довольно полезным научным руководителем, Наверное, это был оптимальный вариант, учитывая обстоятельства, потому что он не был специалистом по моей теме, а Питера Меира не было. У Меира была совершенно другая идея насчёт моей диссертации, хорошо, что он хотя бы успел её высказать.

 

 Про что в итоге была диссертация? Про Россию?

— Нет, была компаративистская диссертация. Про Россию в итоге одна глава, хоть и развернутая. Должно было быть больше, но так получилось, что материала собралось много, и мне сказали, оставь всё это на монографию или на другие статьи. Я просто остановилась писать. У меня были mix methods, я изучала все авторитарные выборы с 1990-го да 2011 год и все постэлекторальные протесты. Дальше у меня был process tracing про Россию, который раскрывал проблему электоральной кооптации и возникновения протестов. На самом-то деле я вступала в полемику с тогда модной идеей о том, что выборы сами по себе могут внезапно стать опрокидывающими и привести к трансформации режима. Мой аргумент был в том, что это миф, проблема кроется в механизмах кооптации. Выборы не являются каузальным параметром, это в лучшем случае триггер, все каузальные вещи, действительно влияющие на трансформацию, происходят за некоторое время до выборов. Собственно, российский случай это и иллюстрировал.

 

После защиты диссертации
После защиты диссертации

 

Текущие проекты

 Вы один из тех политологов, которые живут и работают в России, но хорошо интегрированы в международные научные процессы,. В частности, вы работали и работаете (?) в двух крупных проектах: Electoral Integrity Project с Пиппой Норрис и World Value Survey с Рональдом Инглхартом и Кристианом Вельцелем. Расскажите об этом: как вы туда попали и чем конкретно занимаетесь?

— Вот, кстати, о пользе научного руководителя. Александр Трексель это тот человек, который, когда мне нужно было поехать на стажировку, мне помог. У меня сорвалась стажировка в NYU. Студентам EUI надо провести полгода либо в полевом исследовании, либо на стажировке. Я количественник, и у меня нет полей, поэтому я ездила на стажировку.

EEP тогда только запускался, это был 2012 год. Мне удалось побывать на конференции IPSA в Мадриде летом 2012 года, и там как раз был воркшоп, на котором Пиппа Норрис представляла проект этой будущей сети. Там был пилот экспертного опроса. Там же я узнала, что есть call на стажировки, я подала его в 2013 году и в 2014 году я попала туда на семестр. Это университет Сиднея, хотя проект Гарвардско-Сиднейский, но, видимо, финансировала австралийская сторона, и надо было, чтобы все кроме Норрис находились в Сиднее. Вот так я там и оказалась. Я прислала туда эссе. Как раз я впервые попала на APSA, и тогда же был дедлайн. В одну из ночей я отправила свою заявку и через полтора месяца сказали, что меня единогласно одобрили на стажировку. Я понимаю, что Австралия, лететь далеко, но по моей теме это было стопроцентное попадание.

 

 А World Value Survey? Я так понимаю, это как-то завязано на ЛССИ?

— Да. С данными WVS я работала ещё в Перми, с третьего курса. Когда я училась в магистратуре, у нас были совместные курсы с Мичиганом. Я посещала эти курсы. Инглхарт периодически тоже читал лекции. Именно в этот момент Понарин (выпускник Мичиганского университета) начал писать заявку на создание международной научной лаборатории. Эта заявка получилась успешной, так получилась Лаборатория сравнительных социальных исследований. Это всё происходило в период, когда я оканчивала магистратуру, и летом ЛССИ набирала людей в штат. В том числе, они набирали сеть ассоциированных сотрудников. В том числе, они поощряли молодых начинающих специалистов. Я подалась, когда была на стажировке в Хельсинки, заскочила в последний вагон одного из коллов. И я там была всё время, даже когда уехала в Италию, я не выпадала из этой сети и всегда ездила на их мероприятия. Так я оказалась знакома с Инглхартом и Вельцелем и многими другими коллегами. С Крисом мы написали статью.

Потом, когда случилась новая волна опроса, Понарин пригласил меня быть co-principal investigator вот этой седьмой волны, и я помогала курировать полевые исследования. Кстати, 20 июля был официальный релиз этого дата сета, так что он официально уже в сети.

 

Маргарита Завадская
Маргарита представляет исследование на конференции как аспирант EUI и ассоциированный сотрудник ЛССИ ВШЭ

 

 Вы учились и работали как минимум в трёх странах, а сейчас работаете в четвёртой, в Финляндии. Ощущаете ли вы в академии вообще и в отдельных странах в частности какое-то предубеждение по отношению к женщинам-исследователям?

— Немного сыронизирую, сначала вы не знаете о проблеме, и она для вас не проблема, потом вам о ней рассказывают, и вы начинаете видеть её везде. Но это не значит, что у меня какое-то ироничное отношение к проблемам женщин в академии. Действительно, дискриминация и сексизм есть. Я не знаю, насколько от этого пострадала я, потому что когда принимались решения о распределении стажировок или стипендий, я не могла этого видеть и не знаю, какими мотивами руководствовались люди. Но я точно знаю, что матерям-одиночкам в академии ох как сложно. И даже в EUI — хотя Италия не самое прогрессивное место с точки зрения гендерного равенства в принципе, думаю, что на академию это тоже распространяется — я видела ситуации, в которых эти исследовательницы не встречали эмпатии. Хотя объективно они работали ничуть не меньше и ничуть не хуже.

Самый неприятный опыт у меня был в России. «Женщина — украшение кафедры или науки». Один профессор желал девушкам успешно выйти замуж. И вот эта вся дребедень. Это было прямо ужасно. Сначала вы не знаете, как на это реагировать, как это называть. Потом, когда специалисты по гендерным исследованиям дали нам в руки термины, то мы знаем, как это называется, проблему можно идентифицировать и как-то решать. Она как будто становится всё меньше, но всё ещё проскакивает даже в прогрессивных местах. Честно говоря, и в ЕУ бывают предубеждения у людей. Но я думаю, что это во многом поколенческая история. Не уверена, что мы сможем резко поменять представление о гендерном порядке людей, которые выросли в ситуации, где «женщина = дарить цветы». Я вот не люблю цветы и открытки с цветами не люблю.

 

 Последний вопрос. На одном из семинаров, где мы разбирали какую-то статью Лейпхарта, Григорий Голосов сказал нам, что советует читать этого автора всем, даже тем, чьи интересы совершенно другие. Потому что Лейпхарт прекрасный стилист и он пишет ясно и понятно о сложных вещах. (Это действительно так, — прим. ред.) А вы что-нибудь можете посоветовать читать всем, вне зависимости от сферы интересов?

— Ну, раз уж назвали Лейпхарта, то сложно. Наверное, из текстов, которые действительно расставляют вещи по своим местам и не бесполезны с точки зрения общей эрудиции, мне кажется, это Адам Пшеворский. Притом, что его можно критиковать, мы знаем, что он в зашкварных книжках поучаствовал...

 И переведён плохо.

— Переведён плохо, но если есть возможность читать по-английски, то что-нибудь из раннего. Мне глубоко импонирует его подход к тому, что демократия это не что-то прекрасное, что приведёт к светлому будущему, а просто способ не перерезать друг друга, способ мирно чередовать власть. Это не значит, что надо, чтобы все были согласны друг с другом, надо просто, чтобы люди могли сосуществовать так, чтобы это не вело к эскалации насилия. И мне кажется, что это очень реалистичное, довольно серьёзно расставляет вещи для тех, кто занимается темой демократизации.

Ну, и может быть совсем из другой оперы. Я люблю Бенедикта Андерсона, «Воображаемые сообщества». Ну, «воображённые», imagined. Я не специалист по исследованиям национализма, но мне кажется, это один из прекрасных образцов, как литература, эссеистика и довольно глубокие мысли пересекаются вместе. Это просто красиво.