БЕЗ СТРАХА: АПОЛОГИЯ ДИКТАТУРЫ И АНТРОПОЛОГИЯ СТРАХА В ПОЛИТИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ

 
04.10.2016
 
Центр «Res Publica»
 
Григорий Юдин

В современной политике понятие диктатуры используется часто, но редко становится предметом серьёзного обсуждения. Несмотря на устойчивое воспроизводство диктаторских институтов во всём мире, мало кто относится серьёзно к логике оправдания диктатуры. Мы поставим простой вопрос: «Почему люди с готовностью подчиняются диктатуре?» и обратимся к анализу традиции апологии диктатуры.

Со времён Римской Республики оправдание диктатуры производится при помощи специального риторического устройства. Это устройство функционирует благодаря антропологической предпосылке о природе страха: страх представляет собой до-политическую эмоцию, которой нет места в политической теории. Чтобы показать, как работает это устройство, мы сопоставим различные теории страха и вытекающие из них оценки диктатуры. Диктатура выглядит очевидным решением в чрезвычайных ситуациях лишь до тех пор, пока мы не учитываем роль, которую в политике играет производство страха.

{gallery}news/2016/12_10{/gallery}

Виктор Каплун: Сегодня у нас в гостях Григорий Юдин, старший научный сотрудник ВШЭ, профессор МВШСЭН (Шанинки) и один из руководителей магистерской программы «Политическая философия и социальная теория».

Григорий Юдин: Спасибо большое за приглашение, за возможность выступить здесь. Для меня это еще и хороший шанс на дискуссию с республиканской традицией. Поскольку доклад, который я сейчас буду делать, связан с республиканской мыслью и отчасти с критикой этой мысли. Сюжет, который я хочу вам предоставить и предложить сегодня – это апология диктатуры и антропология страха в политической теории.

Диктатура – это одно из наиболее активно используемых в современной политике понятий: когда мы пытаемся обсуждать характер режимов, то это одно из слов, которое чаще всего приходит на язык. У этого понятия довольно большая история. Оно использовалось как консерваторами, так и реакционерами, и многократно меняло смысл в ходе своей истории. Но в то же время, с античных времен у него сохраняется некоторая собственная логика, и это логика чрезвычайности, логика безопасности. Эта логика как тогда служила обоснованием диктатуры, так и сегодня продолжает выполнять эту функцию.

Сегодня этот термин стал очень неоднозначным, и в него вмещается чуть ли не все, что угодно. Когда я принялся за эту работу, то взял для обзора литературы известную книжку, которую написал человек по имени Дарон Аджемоглу, она называется «Экономические истоки диктатуры и демократии». Я был, конечно, сильно удивлен, что в книжке, которая посвящена диктатуре и демократии, нет ни единого определения или обсуждения, что такое диктатура. То есть один из ключевых терминов не обсуждается вообще никак.

Предполагается, что все, что не соответствует шумпетерианской модели демократии, демократии при которой правят элиты, а массы имеют возможность эти элиты ставить на посты или вышибать их оттуда, а все, что не соответствует такой либерально-демократической модели - это диктатура. Это такое негативное определение, и в результате в этот класс попадает все, что угодно. У такого определения, есть некоторая традиция, но одновременно с ним есть целый ряд проблем. Ну, во-первых, это просто по факту не так, что демократия и диктатура – это вещи, которые исключают друг друга. И автор одной из наиболее известных книг по теории диктатуры Клинтон Росситер утверждал, что «здоровым» демократиям всегда необходимы элементы диктатуры. Исторически это именно так и происходит, с точки зрения Росситера демократия и диктатура не противостоят друг другу, а могут гармонично сочетаться.

Но есть и более серьезная проблема такого негативного взгляда на диктатуру. Во-первых, этот термин принимает серьезную ценностную окрашенность, что мешает его обсуждать. Во-вторых, диктатура становится этаким сюрпризом, какой-то досадной дисфункцией демократии. С точки зрения теории рационального выбора диктатура – это что-то вроде перераспределения в соотношении грубой силы, когда нормальные демократические механизмы либо ломаются и попадают под власть диктаторов, либо они недостаточно сформировались и опять же власть находится в руках каких-то элит, которые заинтересованы в установлении диктатуры. При этом теорию рационального выбора не интересует, почему люди принимают диктатуру. Предполагается, что они принимают её от безысходности, потому что приходится принимать, либо от недальновидности и тупости.

Это на самом деле в теоретическом отношении поверхностное рассуждение, потому что существует длительная традиция апологии диктатуры, которую в сегодняшних обстоятельствах неплохо было бы принять всерьез. И, конечно, несмотря на то, что значение терминов существенно изменилось, логика обоснования диктатуры в общем-то не изменилась со времен римской республики. А диктатура изначально была именно римским институтом, использовавшимся для решения чрезвычайных ситуаций.

Я сегодня покажу, что в Риме сформировался определенный риторический аппарат для оправдания диктатуры. Этот аппарат с тех пор бесчисленное количество раз эффективно и успешно использовался, а его ядро составляет идея страха.

Диктатура возникает не в результате стратегических действий индивидов и элит, как подсказывает нам теория рационального выбора, а возникает благодаря техникам эффективного управления страхом. И вопрос, на который я сегодня хотел бы ответить, состоит, собственно, в том, что делает апелляцию диктатуры к страху столь успешной.

Центральная идея, которую я хотел бы предложить, будет состоять в том, что риторика оправдания диктатуры основывается на некоторой важной антропологической предпосылке. Я буду называть ее экстернализацией страха. Экстернализация страха означает, что страх рассматривается как дополитическая, внеполитическая эмоция, которая создает исходные условия для политической жизни, но сама при этом частью политической жизни не является. И я постараюсь показать, что такая деполитизация страха имеет место в теориях, которые склонны как раз оправдывать диктатуру и, более широко, оправдывать концентрацию власти.

Давайте начнем с диктатуры в Римской республике. И для тех, кто не знает или забыл, я скажу, что диктатура или диктатор – это такой специфический институт исполнительной власти, магистрат, который существовал с самого начала истории Римской республики, после изгнания царя Тарквиния. Если в нормальное время республика управлялась двумя консулами, то в чрезвычайных условиях провозглашался диктатор, который, в отличие от консулов, не должен был ни с кем советоваться.

Система двух консулов была нужна для устроения баланса. Диктатор не должен был ни с кем советоваться и обладал почти неограниченными полномочиями, особенно это относилось к тому заданию, causa, для выполнения которого диктатор, собственно говоря, назначался. Его указы имели силу законов. И он имел большую символическую власть – это будет тоже важно. Он был окружен 24 ликторами, в то время как у консулов было меньше ликторов и эти ликторы внутри города несли венки (фасции) с обнаженными топорами, то есть такая очевидная фигура устрашения.

У него был помощник, который назывался начальником конницы. Было и существенное ограничение этой неограниченной власти: срок полномочий диктатора был ограничен шестью месяцами. Однако после того, как этот срок заканчивался диктатор не мог быть привлечен к ответственности за то, что он сделал. И единственный институт, начиная с определенного момента, который мог служить некоторым потенциальным противовесом для диктатуры – это были плебейские трибуны. Не очень понятно, насколько эти трибуны могли ограничивать власть диктатора, и как это реально происходило, но это институт, который не приостанавливался на время существования диктатуры.

Всего в Римской истории было 88, если я не ошибаюсь, диктаторов. И это был институт, к которому республика возвращалась постоянно. Были, впрочем, довольно длительные перерывы. И в разные периоды Римской истории этот институт имел разный смысл. В частности, одна из теорий состоит в том, что этот институт как раз и разрушил республику.

Один из самых ранних источников, который говорит о диктатуре – это Полибий. Он описывает установление диктатуры во время Второй Пунической войны, войны с Ганнибалом. «Не только население, - говорит Полибий, - но и Сенат погрузился в ужас. Потому оставили систему правления ежегодно избираемыми магистратами и было решено справиться с возникшей ситуацией более радикально. Решили, что положение дел и надвигающаяся опасность требуют назначения единственного генерала с полной властью».

Полибий описывает ситуацию, когда диктатура была уже полноценно существующим институтом. У Ливия мы можем найти важное и характерное описание ситуации, когда диктатура только была введена. О первом случае введения диктатуры Ливий пишет, и это похоже на те слова, которыми оперирует Полибий: «Кроме угрозы со стороны сабинян, стало также известно, что тридцать городов со стороны латинян вместе замышляют заговор. И эти опасения привели к возникновению всеобщей тревоги. Впервые было предложено назначить диктатора».

Почему этот аргумент, так или иначе, повторяется в описании Римской Истории? Его логика все время одна и та же. Первый элемент этой логики состоит в том, что существует некоторая опасность, фиксируется наличие опасности. Второй элемент – немедленно после этого возникает страх. Причем речь идет не о каком-то индивидуальном страхе, когда кто-то испугался, а речь идет о коллективном феномене. Это паника. Это распространение всеобщей тревоги, которое описывает Ливий, распространение паники. То есть это коллективный страх. И, наконец, третий элемент: принимается решение сконцентрировать всю власть в руках одного правителя.

Таким образом, страх занимает центральное место между исходной опасностью и итоговой концентрацией власти. То есть, это необходимый переход от одного к другому. Мы от исходной угрозы переходим к финальной концентрации власти через страх. Кажется, что это тривиальное, самоочевидное рассуждение, но на самом деле в нем нет ничего очевидного. Внутренняя логика этого диктаторского риторического аппарата, она вовсе не так ясна, как кажется. Связь между ее частями для нас самоочевидна только до тех пор, пока мы смотрим на ситуацию со стороны наблюдателя и принимаем ее телеологию. Мы принимаем за описание событий то, что на самом деле является нормативным обоснованием диктатуры. Логика, которая описывает события, на самом деле уже содержит обоснование диктатуры.

Что будет, если мы захотим посмотреть на эти события не глазами наблюдателя, который захочет обосновать диктатуру, а глазами самих действующих лиц, самих акторов исторических? У меня будет несколько аргументов.

Во-первых, почему война должна вызывать у римлян ощущение ужаса? Это, конечно, было бы объяснимо, если бы римляне были мирным сообществом, которое испытывает внезапные нападения. Вот они живут тихо, никого не трогают и вдруг неожиданно латинские города против них ополчились, вдруг Карфаген откуда-то свалился. Это, конечно, должно было бы вызвать у них страх - но дело, очевидно, обстояло не так.

Что касается первого случая диктатуры в 501 году, то, если судить по первым историческим источникам, они подсказывают, что в период перехода от царского периода к республике римляне были весьма воинственным сообществом. По этому поводу был некоторый спор в исторической науке: в частности, была такая довольно влиятельная альтернативная теория Альфельди, который утверждал, что римляне скорее страдали. Но сегодня консенсус скорее состоит в том, что римляне были достаточно агрессивны. Они каждый год воевали со своими соседями, как раз с латинянами и сабинянами, и постоянно нападали на них сами. То есть регулярно происходили какие-то военные стычки, причем масштабные, не какие-то небольшие пограничные потасовки, а постоянные регулярные походы. Это была вполне стандартная форма жизни для Рима в этот период.

В случае со Второй Пунической войной, которую описывает Полибий, все еще более странно. Потому что Рим к этому моменту уже выиграл Первую войну. И был самый мощной именно в военном отношении державой во всем средиземном регионе. Если мы посмотрим на рассказ о том страхе, который вызвал Ганнибал во время своего похода, то мы видим кое-что интересное. Самый известный из этих рассказов – это рассказ Саллюстия, который действительно повествует о том, что Ганнибал нагнал на Рим изрядного страха, всех перепугал, и дальше это послужило спусковым крючком, спровоцировало ответные действия и привело к поражению Ганнибала. Но Саллюстий при этом известен как создатель теории metus hostilis, то есть «страха врага». Его идея состояла в том, что «страх врага» – это такая ключевая эмоция, которая объединяет город. И он совершенно прямо сожалел о том, что Рим в конце концов уничтожил Ганнибала, потому что полагал, что в дальнейшем это стало причиной несчастий Рима. Он напрямую полагает, что военная опасность должна использоваться и даже искусственным образом создаваться даже тогда, когда ее нет. Это позволяет сохранять единство города и контроль над ним - иными словами, нужно создавать военную угрозу, даже если этой военной угрозы объективно не существует. И это функционально для сообщества.

Чтобы не быть понятым превратно: это, разумеется, не значит, что людям никогда не бывает страшно, даже если они храбрые римляне. Но я напомню, что мы имеем дело здесь не с какими-то опасениями, с боязнью отдельных людей, а с массовым страхом, который охватил всю республику в этот момент. И такие страхи требуют некоего политического осмысления, для них недостаточно просто того, что есть некая военная угроза, как я постарался показать.

Второй сюжет. Даже если мы предположим, что угроза действительно создает массовый страх, что-то вроде массовой паники, то Рим основан на мифе о свободном городе. И для республики было свойственно все время подчеркивать, противопоставлять себя царскому периоду--, периоду монархической власти, власти, которая угнетает римлян и против которой они в конце концов восстают и учреждают свободный город, свободную республику. И это связано, очевидно, с рядом республиканских добродетелей, одной из которых является мужество, как мы помним хорошо. И даже если мы предположим, что угроза действительно создает массовую панику, то концентрация власти – это, вообще-то говоря, неожиданная реакция для граждан республики.

Ну да, существует некоторая внешняя опасность, но почему люди, которые постоянно твердят себе и окружающим о том, что они живут в свободном городе и в этом состоит их радикальное отличие от предыдущего исторического периода, почему такие люди должны реагировать, немедленно отдавая всю власть в чьи-то руки?

Историки (в частности, Дионисий Галикарнасский) отмечали, что здесь есть некоторое противоречие между ненавистью римлян к тиранам и готовностью подчиняться диктаторам. Это породило довольно большую полемику, потому что вопрос состоит в том, является диктатор тираном или не является. Понятно, что есть квалифицирующие признаки, которые неплохо отличают диктатора от тирана. С другой стороны, диктатура в конце концов вырождается во что-то очень похожее на тиранию.

И, наконец, третья история. Она может быть чуть менее радикальна, но тоже довольно интересна. Потому что на самом деле неясно, кто именно предлагает диктатуру. Особенно неясно, кто ее предлагает исходным образом, в самом первом случае. Понятно, что решение о чрезвычайном положении принимает Сенат. Он фиксирует факт того, что ситуация чрезвычайная. Вопрос в том, кто предлагает в этих условиях решение в виде диктатуры. Ну, предположим, все опять находятся в панике. При этом Цицерон говорит о том, что это было мудрым решением со стороны римлян - предпочесть, чтобы вся власть была передана одному человеку, у которого не было бы никакого коллеги в виде консула.

Тут возникает некоторое удивление. Представьте, что город находится в панике, но принимает исключительно мудрое решение, которое потом на века будет закреплено в качестве политического института. Кто находится в панике в этом случае? Люди, которые принимают мудрое решение? Если они принимают мудрое решение – они не находятся в панике, либо в панике находятся не все. Причем, обращаю ваше внимание, что это не акт какой-то индивидуальной храбрости, когда все бегут с поле боя, а кто-то один принимает на себя командование и обеспечивает тем самым победу. Нет, речь идет не об индивидуальном действии, а именно об институте. Может быть, идея провозгласить диктатуру предложил Сенат. Но тогда возникает предположение (учитывая то, что мы знаем о социальной структуре Рима), что Сенат, который каким-то странным образом оказался изолированным от всеобщей паники, мог просто использовать диктатуру во внутриреспубликанской борьбе между сословиями.

И опять же, есть историки, которые прямо выдвигают эту гипотезу, в частности, Кассий Дион, который прямо так и говорит, что очевидно, что диктатура могла использоваться для того, чтобы предупреждать внутренние конфликты. Были постоянные проблемы с выплатой долгов, с теми требованиями, которые предъявляли плебеи. Интуитивно кажется, что Сенат мог бы использовать этот институт в качестве попытки примирить внутренние противоречия, просто подавить нарождающийся бунт. Раз это так, то почему все-таки риторика диктатуры, которая опирается на страх, почему эта риторика так эффективна?

Давайте разберемся со страхом. У страха в теории большая история. И у меня здесь нет цели дать полноценный обзор - это невозможно и не продвинуло бы нас в тех задачах, которые сегодня перед нами стоят. Но в какой-то момент страх в политической теории стал выходить в статус каких-то самоочевидностей. Это, опять же, не универсальное утверждение: были мыслители, которые были по-разному настроены, но тенденция к этому довольно очевидна. Я думаю, что не будет ошибкой сказать, что за это теоретическое развитие ответственен человек, который сейчас является главным теоретиком страха – Гоббс. Гоббс, который фактически создал наше сегодняшнее понимание ситуации, предложив такую современную теорию страха, но и одновременно закрыв пространство для дальнейшей дискуссии.

Страх у Гоббса, если вы помните - один из тех двигателей, которые направляют нас к выходу из естественного состояния в состояние общественное. Он подталкивает нас к заключению общественного договора. При этом страх рассматривается как некоторое предусловие политической жизни, но не как предмет политической жизни. Мы начинаем с того, что испытываем страх в естественном состоянии, и это является спусковым крючком для того, чтобы переместить нас в состояние общественное. Не только страх, но и вторая ключевая эмоция – надежда; кроме того, играет роль, естественно, разум, но страх – это то, что не позволяет нам постоянно удерживаться в естественном состоянии.

Позже Раймон Арон прямым текстом это сформулировал, описывая роль страха в политической теории. Он сказал, что «страх не требует никакого определения. Это первичная или, если так можно выразиться, субполитическая эмоция». Понятно, что в Гоббсовом оправдании концентрации власти, Гоббсовом оправдании абсолютизма страх играл ключевую роль. Страх возникал из Гоббсова сенсуализма, как наиболее важная человеческая склонность. И в качестве одной из страстей он создавал условия для того, чтобы люди, опасаясь друг друга, предпочли передать суверену всю полноту власти.

Мы помним, что в Гоббсовой конструкции наложения разума на человеческие страсти есть разрыв между естественным и гражданским состоянием. В естественном состоянии мы имеем войну всех против всех, и есть специфическая причина, которая делает войну всех против всех нестерпимой. И в качестве этой причины Гоббс называет постоянный страх, опасность насильственной смерти. И дальше он дает свое знаменитое описание жизни этих людей в естественном состоянии: «The life of man, solitary, poor, nasty, brutish, and short». Вот то описание, которое, по-видимому, относилось к североамериканским индейцам, но в принципе, должно было символизировать жизнь людей в естественном состоянии. Оно преследует цель превознести достоинство противоположного состояния, которое предоставляет защиту.

Таким образом, страх – это основным образом неудовольствие, страсть, которой нужно избегать, и поэтому он запускает разум и заставляет нас искать мир. Я думаю, что не нужно подробно рассказывать о том, насколько успешна была рамка, которую предложил Гоббс, но в тоже время она снискала несколько серьезных критических замечаний от последователей Гоббса. Два из них - наиболее известные замечания, которые были высказаны, в частности, Локком и Руссо. Одно из них состояло в том, что Гоббсово решение войны всех против всех не позволяет сделать то, ради чего, собственно, общественный договор был задуман, не позволяет нам избавиться от страха, потому что, сюрприз-сюрприз, все мы в общественном состоянии постоянно испытываем страх, который на этот раз исходит от суверена. И именно благодаря этому страху мы, собственно, и принуждены к послушанию.

А второй аргумент, аргумент Руссо, состоял в том, что нет ничего более странного, чем делать выводы о естественном состоянии, экстраполируя существующую ситуацию. Руссо зацепился за известный пассаж Гоббса, где он предлагал нам подумать о том, запираем ли мы на ключи свои двери и ящики. Руссо говорил, что, конечно, Гоббс делает вывод, что в естественном состоянии существует постоянная опасность страха друг перед другом, потому что это именно то, что он наблюдает вокруг тебя. И логически рассуждая, естественное состояние должно выглядеть совсем иначе, чем состояние гражданское, в котором-таки действительно царит страх, страх других людей.

Это два известных возражения, и для теории общественного договора их значимость давно признана, но я бы хотел обратить внимание на то, что они нам говорят о страхе. Поскольку суверен сам по себе тоже ответственен за распространение страха, это означает, в лучшем случае, что Гоббсово предложение состоит в том, чтобы излечивать страх страхом, подменять один страх другим страхом. А в худшем случае страх возникает как результат подчинения какому-то абсолютному управлению. В любом случае, страх выглядит скорее предметом сознательной манипуляции или сознательного производства, чем той примордиальной политической страстью, которой нам пытается представить его Арон.

И здесь как раз время вспомнить о том, как правили диктаторы, время вспомнить о той символической власти, которую получали диктаторы. О тех самых 24 ликторах, которые несли обнаженные топоры и очевидным образом терроризировали народ, в самом буквальном смысле этого слова. По большому счету из всей истории римской диктатуры мы можем сделать вывод, что учреждение или насаждение страха было для диктаторов самой первой задачей, которую надо было решить. Понятно, что они назначались для какой-то конкретной цели всегда. Самым нормальным образом это был наступающий противник, но первое, что они должны были сделать, прежде чем приступать к решению этой задачи – это запугать людей на территории города, посеять ужас перед опасностью, которую олицетворяет сам диктатор. И это позволяет произвести некоторую мобилизацию, которая в дальнейшем помогает создать единство и побороть противника.

Диктаторы были вовлечены в искусное управление страхом. Историки все время подчеркивают, что страх на самом деле был крайне распространенным и повсеместным в условиях этого диктаторского правления. Это на самом деле делает довольно проблематичным утверждение о том, что страх – это просто эмоция, которая находится на дополитическом уровне. Если страх становится первостепенным предметом политического управления, то непонятно, почему его надо располагать на дополитическом уровне, как предданность, предшествующую политической жизни.

Таким образом, для Гоббса в «Левиафане» страх находится в естественном состоянии. И мы знаем, что в дальнейшем это стало стандартным ходом для либеральной мысли. Здесь можно сослаться не только на Арона, но и на известную работу Джудит Шкляр «Либерализм страха», в которой она напрямую говорит, что задача наша сегодня состоит в том, чтобы справится с теми причинами, которые вызывают у нас постоянный неукротимый страх. Ее либерализм страха как раз в этом и состоит.

На самом деле даже с Гоббсом есть гораздо больше пространства для разных интерпретаций, чем я сейчас предлагаю, потому что, например, в более поздней работе, в «Бегемоте», Гоббс почти прямо указывает, что страх – это некоторое желательное состояние, которое должно быть в людях произведено. И более того, он полагал, что ученые мужи как раз и должны производить в людях страх. Видимо он и свою миссию видел именно таким образом. Один из современных комментаторов Гоббса, Кори Робин делает отличное замечание, что вообще исходить из того, что люди по своей природе все время боятся опасности, для Гоббса было довольно затруднительно, потому что его непосредственным контекстом была полемика с его политическими оппонентами, которые обнаруживают вовсе не страх, а какое-то безрассудное мужество. И Гоббсу нужно было убедить всех людей вокруг, что они на самом деле страшно боятся. Вот эти смелые и еще более смелые мыслители, которые входили вперед и рвали у себя на груди рубашку, они как раз должны были быть обозначены как люди, которые все время находятся в состоянии постоянного страха, что их прибьют, и должны покориться некой центральной власти.

Гоббс признает, что абсолютная власть может быть установлена и может существовать только в состоянии постоянного взаимного страха, который люди испытывают друг к другу, а не тогда, когда они объединены в плотные политические сообщества. Но, конечно, в литературе более распространена не эта более сложная, маккиавелианская версия Гоббса, , а как раз более простая, которая предполагает, что страх – это субполитическая, дополитическая эмоция, которая создает условия для того, чтобы мы вышли в политику, чтобы политика, наконец, начала происходить. И именно эту доктрину я называю доктриной экстернализации страха. Именно она господствовала в политической теории на протяжении дальнейшего времени и, я полагаю, и по сей день она весьма влиятельна.

Вернемся к диктатуре. Про диктатуру надо сказать буквально еще одно слово. Я здесь не могу углубляться подробно, но, тем не менее, сам Гоббс относился к диктатуре довольно скептически, потому что для него диктатура не была в достаточной степени абсолютизированной властью. Поэтому Гоббс использует страх для обоснования власти в целом, еще более сильной и еще более серьезной, чем диктатура, которая характеризуется тем, что диктатора должен кто-то назначать, его полномочия через полгода заканчиваются - все это не достаточно серьезно, солидно для Гоббса.

Однако это было солидно для Макиавелли - человека, который вновь ввел в оборот политической теории понятие диктатуры. И Макиавелли при этом вполне открыто признает проблематичную природу диктатуры, но выступает с защитой введения диктатуры в республиканскую институциональную систему. Разумеется, я сейчас говорю о Макиавелли-республиканце. Макиавелли буквально говорит, что диктатура – это один из тех институтов, которые следует считать одной из причин величия и успеха Рима. В то время как другие города, говорит Макиавелли, без диктатуры с большими трудами могут выбраться из чрезвычайных ситуаций.

То есть диктатура – это тот институт, который помогает преодолевать чрезвычайные положения, помогает сохранять и приумножать величие. Причем интересно, что для Макиавелли диктатура не устанавливает абсолютной власти, а наоборот; он отмечает как раз другую сторону диктатуры. Он говорит, что диктатура устанавливает границы абсолютной власти. Нет никакого способа избежать чрезвычайных ситуаций, и поэтому, с точки зрения Макиавелли, единственное, что имеет значение (это вполне республиканская логика) - это то, какие институциональные приспособления мы придумываем, чтобы с этими ситуациями справляться. Если мы ничего не придумали, то будем разрушены внешней силой. Или иначе республика может ввести чрезвычайные способы управления, чтобы справиться с текущей опасностью, но это, как говорит Макиавелли опасно, потому что это будет подталкивать к тому, чтобы узурпировать власть в будущем.

Иными словами, достоинство диктатуры состоит в том, чтобы заранее предусматривать ситуации, когда понадобится концентрация власти и предупреждать потенциальное расширение этой концентрации власти без всякого предела. Таким образом, диктатура одновременно защищает республику от внешнего нападения и от узурпации власти. И это кажется разумным аргументом вполне в республиканском ключе. Макиавелли предлагает предвидеть ситуации, которые создают риск для республики, и заранее предусмотреть некоторые способы с ними справиться. Но вместе с этим Макиавелли нужно установить появление диктатуры в терминах истории. И именно в этом месте Макиавелли делает такой финт и резко переходит в теорию человеческих страстей.

Странным образом, несмотря на рационалистское обоснование диктатуры, описание диктатуры у Макиавелли в «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия» начинается с описания страха, мы немедленно сталкиваемся с неким парадоксом. Макиавелли рассказывает нам, какова была история Римской республики, и какие уроки должны мы извлечь из нее для республики теперь. В 33 главе, где впервые вводится понятие диктатуры, Макиавелли вдруг почему-то неожиданно начинает рассматривать события вовсе не с точки зрения республики, Рима, а с точки зрения его соседей и оппонентов. Он рассказывает, что, когда 40 городов увидели или осознали опасность возвышения Римской республики, они собрались в заговор против Рима и вынудили римлян изобрести диктатуру. И урок, который Макиавелли извлекает из этой истории, состоит в том, что, когда неудобные обстоятельства возникают либо в республике, либо против республики, порожденные как внутренней, так и внешней причиной, когда они начинают внушать страх всякому, то гораздо более безопасно переждать, чем пытаться эту опасность немедленно ликвидировать.

Вот что здесь странно: к кому он обращается в этот момент? Люди, которые не переждали опасность, которые столкнулись с возвышением Римской республики - это противники Рима. Почему Макиавелли раздает советы тем, кому не склонен раздавать? Проблема еще и в том, что они ни в каком варианте не являются республиканцами, поэтому непонятно, что из этого можно извлечь для республиканского правления. Почему он дает им рекомендации, почему он занимает их позицию? Конечно, можно сказать, что республиканцы должны учиться на ошибках других, но, например, в «Государе» Макиавелли прямо говорит о том, что то, что он пишет в «Государе», имеет значение только для определенного типа политических устройств, а про остальное он скажет в другом месте.

На самом деле, мне кажется, что единственный вменяемый способ объяснить эту логику Макиавелли состоит в том, то, чтобы принять то, что он говорит, в точности так, как он это представляет. Буквально его слова понять так, как они изложены. «Диктатура начинается со страха», – говорит Макиавелли. Да, в этом случае страх испытывается латинскими городами. И в терминах Макиавелли – это повсеместный страх, это некоторое неблагоприятное стечение обстоятельств, игра фортуны. Некоторое чрезвычайное событие, которое может быть использовано добродетельными людьми для того, чтобы собрать у себя, аккумулировать всю власть и достичь абсолютной власти. Неслучайно, что страх латинян не приводит их к тому, чтобы подчиниться абсолютной власти, как предположил Гоббс.

Для Макиавелли страх – это не некоторое внешнее обстоятельство, с которым нужно справляться с помощью разума (Гоббсовская логика), но некоторое обстоятельство фортуны, которое открывает возможности для умелых и предусмотрительных политических деятелей. Фортуна, как мы помним у Макиавелли, это вовсе не что-то внешнее по отношению к политической жизни, скорее она контингентна по отношению к человеческим действиям и страстям, которые производят те или иные благоприятные и неблагоприятные условия для политического действия. Таким образом, если мы так рассуждаем вслед за Макиавелли, если мы так смотрим на страх, то всепоглощающий страх на самом деле может составлять вполне себе выгодный момент для того, чтобы приобрести абсолютную власть и сохранить её.

Диктатура, таким образом, должна быть интерпретирована несколько по-другому в этих рамках. У Макиавелли она, конечно, имеет функции предотвращения узурпации власти, и в то же время ликвидации внешней опасности, но когда возникает массовый страх, диктатура становится институтом, который, используя существующие страсти, надстраивается на них и предотвращает события, которые привели бы к узурпации власти каким-то автократом, и в результате к падению республики. То есть то, что республиканцы должны вычленить из печального опыта латинян – это то, что страху не следует позволять брать верх над собой, иначе он приведет к концентрации власти. И вот почему республиканская диктатура на самом деле необходима для того, чтобы предупредить ситуацию, когда страх будет использован индивидами, которые хотят стать тиранами.

Макиавелли просто очень хорошо знает, что страх – это наилучшее условие, наилучшее обстоятельство, чтобы узурпировать власть. В результате описание страха и, как следствие, описание диктатуры, совершенно иное, чем то, что предлагает Гоббс. Гоббс предполагает, что абсолютная власть – это единственный способ избежать страха, а Макиавелли признает, что абсолютная власть паразитирует на страхе, она заинтересована в том, чтобы поддерживать страх, воспроизводить его, и это и есть именно то, о чем республикам следует знать и помнить, об этой вредоносной природе страха. Он тем самым учит республиканцев не мужеству, с одной стороны, и не необходимости подчиняться абсолютной власти, с другой, но скорее способности заранее предвидеть последствия страха и предусматривать определенные институты, которые уберегут от самого страшного.

Давайте теперь рассмотрим, и это будет мой финальный аргумент, последний пример. Ещё один мыслитель, не чуждый республиканской традиции –Спиноза. Понимание страха у Макиавелли уже очевидным образом не вписывается в эту доктрину экстернализации страха, которую я очертил раньше. Его аргумент за диктатуру на самом деле не вполне укладывается в стандартное республиканское обоснование диктатуры. Но все-таки Макиавелли по-прежнему связывает страх с некоторыми чрезвычайными обстоятельствами, с фортуной, располагает его где-то на границе политической жизни. Это можно регулировать, этим можно пользоваться, но страх по-прежнему находится на границе политической жизни.

Спиноза идет дальше. Он идет дальше в понимании того, как страх может производиться и как им можно манипулировать в ходе политической жизни. И мне здесь Спиноза нужен для того, чтобы показать, что рассмотрение страха как подлинно политической эмоции дает достаточно серьезные основания для того, чтобы не защищать диктатуру, а наоборот, противостоять ей, отрицать ее необходимость. Если говорить о диктатуре, то позиция Спинозы касательно диктатуры изложена очень коротко, и ее не так просто интерпретировать. Она изложена в «Политическом трактате», который, как известно, был не закончен. И диктатура там появляется в самый сложный момент в той части, где он описывает аристократический режим. Мы знаем, что он споткнулся на демократии, оставил нас без самого интересного, что должно было быть в «Политическом трактате».

В той части, которая посвящена аристократии, Спиноза пишет, что главная функция диктатуры состояла в том, чтобы восстановить основания республики. Буквально, чтобы вернуть республику к тому первому принципу, на котором были основаны её начала. И здесь он рассуждает вполне в духе Макиавелли в том смысле, что сохранение республики зависит от ее способности возвращаться к ее истокам и поэтому все время омолаживаться. Поэтому Спиноза начинает в какой-то момент обсуждать вариант с тем, чтобы регулярно вводить диктатуру. Это вполне логично, опять же, в республиканском духе. Если нужно все время возвращаться к истокам, нужно все время омолаживаться, нужно все время провоцировать воссоздание политического единства, почему бы нам диктатуру каждые пять лет в качестве профилактики не вводить. Конечно, в такой версии это уже не чрезвычайный институт, но Спиноза отказывается от этой идеи по другой причине. Он говорит, что такая позиция, такая должность с неограниченной властью была бы слишком притягательной для амбициозных людей, которые в отсутствие войны думают вовсе не о добродетели. Диктатура, с точки зрения Спинозы, пробуждает в людях самые скверные качества.

Поэтому Спиноза полагает, что римляне используют диктатуру только в случаях чрезвычайных ситуаций, чрезвычайной необходимости. Он не сомневается в том, что чрезвычайные ситуации были только поводами - это были случаи, поводы, для введения диктатуры, которая сама по себе нужна по совершенно другим причинам, она нужна по внутренним причинам восстановления морали сообщества. И здесь он, очевидно, перекликается с идеей Саллюстия. По большому счету, Спиноза рассматривает диктатуру как тот самый способ выполнить указание Саллюстия, который институциональным образом предусмотрели римляне. Однако Спиноза занимает критическую позицию по отношению к диктатуре. Он здесь присоединяется к тем авторам, которые рассматривали диктатуру как форму королевской власти, которая в итоге приводит к уничтожению республики. Он буквально заявляет, что поскольку власть диктатора - это королевская власть, то для республики невозможно перемениться или сделаться монархией без того, чтобы нанести себе огромный урон, пусть даже и на короткое время.

Таким образом, главная проблема с диктатурой состоит в том, что, поскольку власть диктатора абсолютна, она с неизбежностью будет террором для всех, говорит Спиноза. Спиноза полагает, что диктатура – это такая неправильная экономика страха, которая пугает добродетельных людей и уравнивает их с испорченными и стремящимися только к богатству.

Я полагаю (здесь мой заключительный аргумент), что эта оценка диктатуры – это вполне логичный результат того взгляда, который Спиноза вырабатывает на страсти, той теории страстей, которую он вырабатывает в своей «Этике» и в «Теолого-политическом трактате», где он напрямую говорит, что страх вместе с надеждой – это две основные страсти, которые возникают, когда людям не хватает удачи и когда они не способны делать разумные суждения. Именно эти страсти делают их уязвимыми, подверженными предрассудкам, и открывают пространство для тиранов, которые могут манипулировать этими страхами.

Спиноза тем самым подчеркивает, что страх может осознанно насаждаться и поддерживаться, и реально именно так и происходит.. Это, вероятно, наивысший секрет монархического правления: управление страхом неотъемлемо присуще диктатуре. Страх – то, что заставляет людей сражаться за свое рабство, как за свое освобождение. Теория страха Спинозы была вполне эксплицитно показана Этьеном Балибаром, я думаю, здесь нет необходимости к этому возвращаться.

Я хотел бы закончить констатацией того, что стандартный способ оправдания, стандартная апология диктатуры базируется на определенной антропологической предпосылке. Эту предпосылку я обозначаю как экстернализацию страха, как его выдавливание в субполитическую область, и это дает возможность обосновывать концентрацию власти. Именно на этом держится риторический аппарат диктатуры, который, как работал в условиях римской республики, так и продолжает работать сегодня. Сегодня мы видим, что чрезвычайное положение становится основанием для концентрации власти по всему миру - в этом отношении Россия ничем не будет отличаться от Франции или от США. Как только мы отказываемся от этой экстернализации страха, как только мы берем в расчет, что страх является ключевым объектом политического воздействия, что он может сознательно производиться, и, безусловно, по факту сознательно производится, то мы вынуждены будем отказаться от такого однозначного оправдания диктатуры. Потому что тогда мы обнаружим истинную природу диктатуры: диктатура, которую мы оправдываем, когда сталкиваемся с чрезвычайными обстоятельствами, в конечном счете, оказывается диктатурой страха.

Спасибо.

Вопросы и дискуссия доступны на видео с 59 минуты.