Анна Темкина. «Собака.ру»: Зачем публично обсуждать случаи домогательства, насилия и абьюза

Дата:
22.07.2020
Спикер:
Анна Темкина
Организатор:
Программа «Гендерные исследования»; Факультет социологии
Рубрика:
Публикации в СМИ

Со-директор программы «Гендерные исследования», профессор факультета социологии ЕУСПб Анна Темкина прокомментировала события, связанные с новой волной флешмоба #MeToo в России, редакции сайта «Собака.ру». Эксперт ответила на популярные вопросы пользователей социальных сетей о публичном обсуждении частной жизни, негативном отношении к пострадавшим от насилия, истоках культуры насилия и трансформирующем потенциале флешмобов.

Полная версия статьи доступна по ссылке.

 

« С чем связана волна негатива в адрес пострадавших от насилия, рассказывающих свои истории?

Одна из причин — массового и политически влиятельного феминизма в России еще нет, и #MeToo опережает свои (феминистские) основания. Феминизм маргинален, политически не поддерживаем, однако уже кажется многим опасным и ненужным, его уже «слишком много». На Западе феминизм развивается не только благодаря протестам и массовости, но и благодаря постоянной внутренней критике. Наше развитие иное: есть узкий круг в основном молодых образованных людей, которые продвигают феминистскую теорию и практику в России — но их  влияние не такое сильное. Когда общество (а точнее Facebook) реагирует на потенциальную опасность #MeToo, феминистской критики в реакциях очень мало, поскольку сам феминизм в России только развивается, в том числе одновременно и вместе с #MeToo. Консервативные силы, наоборот, сильны, феминизм для них — удобный объект для нападок.

Однако на его проявления в России нападают не только консерваторы, но и либералы. Дискурс и практика любых прав человека в России слабы — не только прав женщин, но и других групп. Дебат скорее идет не в русле прав, а в русле страха диктатуры, тоталитарного общества, советского наследия. Это страх парткомов и профкомов, которые придут вслед и вместе с феминистками. Советское поколение боится потерять либеральные сексуальные свободы, которые были для него большим приобретением в последние годы существования СССР. Частная жизнь и сексуальность воспринимались как пространство узкой, но все-таки свободы.

В результате несколько десятков историй, рассказанных в рамках #MeToo, критикуют так, будто это многомиллионные американские демонстрации, у которых безусловно есть политические эффекты. Парадоксально, но нападки на #MeToo делают его более заметным общественным феноменом (как в свое время произошло и с ЛГБТ).

Советское поколение боится потерять либеральные сексуальные свободы, которые были для него большим приобретением в последние годы существования СССР.

 

 Противники говорят: «Зачем обсуждать личную жизнь? Зачем в это лезть?». Так зачем кому-то обсуждать чью-то частную жизнь?

Частная жизнь совсем недавно стала достаточно свободной: мы все не хотим, чтобы кто-то вмешивался в нее. При этом парадоксальным образом эта частная жизнь охранительно соблюдает традиционалистский порядок. Мы не хотим, чтобы лезли в ту частную жизнь, где есть отношения власти — как правило, она на стороне тех, у кого есть экономические, физические и символические ресурсы. Эта ресурсность оберегаема, в нее не допускается внешнее вмешательство и смена статуса кво. Предполагаю, там, где идут переговоры, где нет консервации правил, вмешательство не представляет такой большой угрозы — «поменяются условия, и мы передоговоримся». Но культура переговоров отсутствует, и в общественной, и в частной жизни — мы не хотим, чтобы что-то менялось, кто-то вмешивался, потому что иначе придется что-то менять. Навыка переговоров нет, их избегают и мужчины, и женщины (хотя и здесь ситуация постепенно меняется). Наши исследования показывают, в частности, как было трудно менять правила взаимодействий во время самоизоляции, чтобы организовать быт и заботу о детях.  

Таким образом, отсутствие навыка переговоров и общая культура насилия в обществе вступают в символический альянс, в котором насилием в разных формах проблемы решаются гораздо проще, чем переговорами.

 

 С чем связана культура насилия в обществе?

Авторитарное общество — это всегда общество насилия. Мы постоянно, например, видим, как действует полиция на митингах в отношении безоружных людей — это легитимное насилие, государство посылает нам месседж, что оно нормально. Оно насаждается сверху и прорастает снизу — таков общекультурный климат. Однако есть и неприятие насилия в разных его формах, и физических, и символических. Рамки очень узкие: на насилие, осуществляемое силовыми структурами или политическими акторами, влиять очень трудно, а на харрасмент и абьюз — проще, особенно учитывая пример (и даже лексику) демократических западных обществ. Однако наш контекст в любом случае сильно отличается.  

 

 Может ли общество измениться из-за подобных флешмобов?

Реакция на феминизм опережает феминизм в России, но и парадоксальным образом сама его отчасти и создает. Конечно, мы меняемся, хотя бы потому что мучительно ищем ответы на вопросы, которые еще вчера нас не интересовали. Однако, как мне кажется, пока «правильные» вопросы ставить трудно — ибо наш контекст порождает реакцию, опережающую сам феномен — реакция на #MeToo оказывается одновременно и пост- и антифеминистской. «Пост» значит, что харассмент признается безусловно недопустимым, но появляется серьезное  беспокойство о последствиях борьбы с ним. «Анти» — что проблема надумана феминистками, недопустимо изнасилование, а все остальное — личное дело каждого.

Есть согласие в отношении недопустимости физического насилия (хотя и политики не считают насилие в семье проблемой), однако что такое харассмент, как на него реагировать — неясно. Консенсуса нет. И кажется, что опасность борьбы с харассментом выглядит страшнее, чем сам харассмент. Все это происходит одновременно — и проблема пока заключается в том, чтобы поставить те «правильные» вопросы, в ответ на которые можно создавать новый общественный консенсус по поводу допустимого и недопустимого.»

 

Изображение: Kathryn O’Connor|The Gateway