Анна Темкина для Colta: «В России ситуация напоминает слоеный пирог»

 
23.12.2020
 
Программа «Гендерные исследования»
 
Анна Темкина
 
Публикации в СМИ

В публикации на Colta обсуждается повестка прошедшего фестиваля Moscow FemFest с профессором факультета социологии Европейского университета, со-директором программы «Гендерные исследования» Анной Темкиной.

Как связаны традиционные представления о роли женщины в семье и сокращение социальной поддержки? Что такое «консервативный поворот» и в чем проявляется его множественное влияние? Почему патриархатна либеральная общественность в России и какое сопротивление встречают такие идеи? Как повлияло гендерное неравенство на кризис пандемии COVID-19? Об этом и многом другом в интервью Colta.ru.

— В октябре общественное внимание было приковано к Польше, где проходили протесты против нового закона об абортах. В России до закона дело пока не дошло, но похожие идеи власть вбрасывает в публичную сферу с помощью церкви и медиа. Но аборты — это только частный случай. Почему государство не оставляет женщин в покое и вмешивается в их личную жизнь? Чем консервативные идеи выгодны государству?

— Это выгодно, во-первых, экономически. Когда основная забота о детях, о пожилых ложится на семью, то есть на женщину, государству не нужно вкладываться в социальную политику, улучшать качество и доступность помощи зависимым членам семьи или всем, кто в ней нуждается. Это последствия неолиберального экономического поворота во всем мире. Важно и то, что такая политика не провозглашается, а происходит все это «естественным» образом. Никто не говорит: «Знаете, у нас нет денег, поэтому мы закроем детские сады или не будем улучшать имеющиеся, решайте свои частные проблемы сами», — это, конечно, вызовет неприятие. Здесь как раз срабатывает «невидимая» гендерная политика, которая убеждает: «заботиться о детях — это естественное предназначение женщины», «забота о больных и пожилых — дело семьи» (то есть женщины). Сокращение welfare, сокращение социальной поддержки — это выгодно для бюджета, семья «выгодна» государству как институт поддержки своих членов (не говоря о демографическом воспроизводстве).

Во-вторых, ответственность семьи (и женщины) за заботу должна выглядеть само собой разумеющейся, морально оправданной и единственно верной. Парадоксально, но убеждение в «естественности» семьи и традиционных ролей оказывается востребованным в большей степени именно тогда, когда феминизм становится сильным и результативным. Именно под его влиянием изменяются представления о ролях, именно от него надо защищать «естественную» (то есть традиционную) семью, которая менее проблематично заботится о гражданах, когда уменьшается социальная поддержка.

Продвижение идеологии «естественного», морально правильного материнства поддерживается государством (в отличие, скажем, от индивидуальных прав женщин). Это касается не только семьи, но и российского общества (нации) в целом — в этом дискурсе Россия пытается сохранять традиционные консервативные установки, которые повсеместно разрушаются. Однако этим российская консервативная гендерная политика мало отличается от консервативных политик в других странах. Россия — часть глобального мира, как прогрессивистского, так и консервативного.

Сейчас очень многие страны переживают консервативный поворот: это не только Россия, но и Восточная и Западная Европа, США и Латинская Америка, хотя, конечно, конфигурации политических сил и социальных эффектов различаются. Консервативный поворот не направлен буквально против феминизма, как правило, его активисты не отрицают результатов второй волны феминизма: политические права, право женщин работать не оспариваются. Скорее, в фокусе критики — сексуальные и репродуктивные права или права особых групп — например, женщин-мигранток, которые изымают часть велфера. Популисты и националисты поддерживают «своих женщин», их материнство, но не чужих матерей. Для консервативной повестки важна борьба с чужим или чуждым за свои национальные особенности и границы. В России сама феминистская повестка выглядит как «западная» и осуждается как чуждая, несвойственная российской духовности. «Мы другие, мы особенные, нам не нужны чуждые нам гендер, феминизм, равенство, разнообразие». Идеологически это поддержание национального государства в связке женщина — семья — ребенок — нация — незыблемость границ.

И ситуация пандемии с закрытыми национальными границами содержит в себе большой потенциал для изоляционистской политики. Это связано и с собственными вакцинами, и с обсуждением, какая страна лучше справляется, у кого какая статистика, чья политика и система здравоохранения более эффективны. Консервативный поворот хорошо с этим сочетается, и если изоляционистская политика будет возрастать, то они могут друг друга взаимно усиливать.

Если изоляционистская политика благоприятна для консервативного поворота, то у глобальности двусторонние последствия. С одной стороны, консервативная повестка глобальна. С другой — наоборот: усиливается огромная глобальная сеть, включая и феминистские сообщества, и разные феминистские инициативы. Таких межграничных разговоров, как, например, даже наш с вами, тысячи и сотни тысяч. Мир стало более тесным, плотным. Такая коммуникация стала настолько привычной, что мы часто даже не знаем, где находится наш собеседник, это неважно для обсуждения волнующих нас всех проблем. В каком-то смысле мы стали «жителями мира», которые переживают и проживают один и тот же процесс. И, может быть, на экзистенциальном уровне этот тренд стратегически окажется гораздо более сильным, чем изоляционизм. Этого мы пока не знаем.

Продолжение в материале на сайте издания.

Фото: Colta.ru